Угол отрыва

Тишина в их спальне была густой и липкой, как старое варенье из перезрелых ягод. Не та благодатная тишина усталости после близости, а тяжкое, душное безмолвие двух тел, лежащих неподвижно в полуметре друг от друга. София, как всегда, повернута на левый бок, спиной к нему. Сергей Петрович глядел в потолок, отсчитывая удары в висках.

«Опять», — прошипел в его голове голос. Не его собственный, а какой-то посторонний, холодный и язвительный. Он краем глаза уловил очертания ее тела под одеялом — мягкий, пологий склон бедра, переходящий в спину. Раньше он любил класть на это место ладонь. Теперь его взгляд находил то, что искал: складку ткани, прилипшую к телу, лишний объем, которого не было… когда? Десять лет назад? Пятнадцать?

— Ты опять съела тот торт? — Его голос прозвучал в тишине, как удар галькой по стеклу.

София не пошевелилась, но он почувствовал, как ее спина напряглась.
— Кусочек. С чаем.
— «Кусочек», — передразнил он беззлобно, с каким-то научным интересом к ее самообману. — У тебя от этого жир на боках не воздушный, Софа.

Она медленно перевернулась. Ее лицо в свете уличного фонаря казалось бледным и размытым.
— А у тебя что, Серёж? Он что, воздушный? — Она кивнула в сторону его живота под пижамой. — Ты когда в последний раз на турнике висел? В прошлой пятилетке?

Укол попал точно. Его живот был его личным позором, но он прикрывал его броней цинизма.
— У меня — возраст. Метаболизм. А ты просто жрешь. И перестала стараться. Смотреть на тебя противно.

Слово «противно» повисло между ними, как ядовитый газ. Он сказал его не со злостью, а с каким-то усталым отвращением, констатируя факт падения нравов. И в этот момент он почти сам в это поверил.

София села на кровати, и пружины жалобно скрипнули. Этот скрип сводил его с ума.

— Может, дело не в торте? — прошептала она, и в ее голосе впервые за много месяцев появилась не обида, а что-то острое, почти догадка. — Может, ты просто… не можешь? И тебе проще обвинить мои бока, чем сходить к врачу?

Тишина после этих слов стала абсолютной. Он замер, почувствовав, как по всему телу разливается ледяной пот бессилия и панического страха. Она назвала это. Назвала оно. Ту самую, единственную, невыносимую мысль, которую он гнал прочь каждый вечер, переводя стрелки на ее складки, на ее безволие, на ее возрастные морщины у глаз.

Его импотенция была для него не медицинским диагнозом, а немым укором всему: уходящей молодости, карьере, которая уперлась в потолок, привычке выпивать по вечерам, ощущению, что жизнь прошла мимо. А ее тело, ее якобы «запущенность» стали удобной картой, которую он с ожесточением выкладывал на стол при каждом конфликте. Картой, которая отвлекала внимание от его главного поражения.

— Врачу? — Он фыркнул, стараясь, чтобы голос звучал презрительно. — Чтобы он прописал мне таблетки, чтобы я мог тебя удовлетворить, глядя на это? Спасибо, не надо.

Он увидел, как ее лицо исказилось от боли. Да, цель достигнута. Атака отбита. Она снова виновата. Она — причина всего. Его провала, его раздражения, серости их быта.

София молча встала и вышла из спальни. Он слышал, как на кухне щелкнул выключатель, потом — звук открываемого холодильника. Через минуту до него донесся едва уловимый хруст. Печенье. Или тот самый злополучный торт.

«Вот видишь, — торжествующе сказал внутренний голос. — Жрет. От расстройства. Сама виновата».

Он повернулся на другой бок, к ее холодному месту. Жгучее чувство стыда и вины уже подступало, но он быстро приглушил его привычной мантрой: «Если бы она выглядела иначе… Если бы она хоть немного старалась… Тогда и я… Тогда бы все было иначе».

На кухне София, методично пережевывая сладкую безвкусную массу, смотрела в темное окно. Его слова жгли изнутри сильнее любой изжоги. «Противно». Впервые за долгие годы ей захотелось не плакать, а разбить что-нибудь. Но сил не было. Была только знакомая, убаюкивающая тяжесть в желудке и гулкая пустота в груди. Ей казалось, что она кормит не себя, а эту пустоту, эту огромную черную дыру их несчастливого совместного быта. Каждый кусок был попыткой заткнуть ее, завалить мусором обид и молчаливых упреков.

«Если бы он был другим… Если бы он обнял, а не критиковал… Если бы он просто взял меня за руку… Тогда и я… Тогда бы я нашла силы», — думала она, отламывая еще один кусок.

Они оба не видели замкнутого круга. Он — потому что боялся взглянуть правде в глаза и превращал свой страх в яд, который подливал ей. Она — потому что, отравленная этим ядом, теряла последние остатки себя и заедала боль, лишь подтверждая в его глазах его же жестокую правду.

В спальне и на кухне царила тишина. Разбитая только звуком холодильника и тяжелым, одиноким дыханием двух людей, которые когда-то любили друг друга, а теперь лишь кормили своего общего, ненасытного демона отчуждения — он — словами, она — едой. И демон этот, упитанный их взаимными обидами, лишь шире раскрывал пасть, требуя новой жертвы. Завтра. Послезавтра. Всегда.

******

Она пыталась. Много раз.

Сначала — уговорами. «Серёж, давай сходим к врачу вместе. Это лечится, я читала. У нас всё ещё может быть». Он кривился, отворачивался к стене. «А, тебе только этого и надо. Таблетку мне в глотку — и довольна? Я тебе не подопытный кролик». Она замолкала. Вина снова опускалась на плечи тяжёлым одеялом.

Потом — едой. Она худела, старалась, готовила только лёгкое, полезное. Для него. Он ел, бурча: «Опять трава. Мясо жалко купить?» Она покупала мясо. Он жевал и бубнил в тарелку: «Пережарила. Сухо, как подошва». Она училась готовить идеально. Он перестал замечать вкус.

Потом — телом. Она купила бельё, которое носила двадцать лет назад. Нелепое, кружевное, чужое на её располневшем теле. Надела вечером, дрожа от стыда и надежды. Он посмотрел, усмехнулся: «Это что, маскарад? Поздно рядиться, Софа. Сними, простудишься». Она сняла. Спрятала на дно ящика. Больше не доставала.

Потом — тишиной. Она перестала просить, предлагать, надеяться. Просто жила рядом. Готовила, убирала, молчала. Думала: может, если не давить, он сам шагнёт навстречу. Он не шагнул. Он принял её тишину как капитуляцию и укрепился на своей линии фронта.

А потом она перестала пытаться. Не потому что разлюбила или озлобилась. Просто однажды утром, глядя на его ссутуленную спину за утренним чаем, она вдруг ясно увидела: он не хочет, чтобы мост был построен. Ему нужна не она. Ему нужна её вина. Её вечное, удобное, предсказуемое чувство собственной недостаточности. Без него он останется один на один со своей немощью и своим страхом.


******

Тишина стала другой. Не тяжкой, а напряженной, как струна. София теперь засыпала, отвернувшись к стене, но её спина больше не была сгорбленной и обиженной. Она была настороженной, как у животного, прислушивающегося к далекому шороху в чаще. Сергей Петрович чувствовал это новое напряжение кожей спины.

Оно началось с мелочей. С того, что она стала чаще пропадать в ванной с телефоном. С легкого, едва уловимого запаха нового, слишком сладкого геля для душа. С приглушенного щелчка уведомлений, на которые она реагировала странной, почти испуганной живостью. А главное — с её взгляда. Взгляд этот больше не ускользал в сторону, не туманился обидой. Он стал рассеянным, устремленным куда-то внутрь себя, в какой-то параллельный мир, куда Сергею Петровичу доступа не было.

Сначала он приписал это новой диете. «Кризис среднего возраста, — думал он с горькой усмешкой. — Захотела сбросить то, что копила годами». Но диета оказалась странной: она не считала калории, а могла просидеть весь вечер над тарелкой с листьями салата, уткнувшись в экран, и вдруг улыбнуться чему-то своему. Эта улыбка резала его, как нож.

Однажды вечером он не выдержал.
— Тебе кто-то пишет? — спросил он, стараясь сделать голос нейтральным, пока она мыла посуду.
— Что? — она вздрогнула, и телефон едва не выскользнул из мокрых рук. — Нет… То есть да. Подруга. Марья.

Он знал всех её подруг. Ни одна из них не звалась Марьей. Его охватило холодное, ясное подозрение. Он не ревновал — ревность предполагает страсть, а страсть в нём давно похоронили под слоем раздражения. Его охватил гнев собственника. Нарушили его границы. Посягнули на его территорию, пусть и запущенную, пусть и надоевшую. На то, что он по праву считал своей вещью, своим вечным обвинителем и оправданием.

Сцены начались с «невинных» вопросов.
— Что это за духи? Пахнет дешёвкой.
— Куда это ты так нарядилась? В театры что ли?
— Опять к этой своей «Марье»? Или уже к Иванам?

Он не кричал. Он стругал её словами, острыми и точными, как скальпель. Он высмеивал её попытки накраситься, её новое платье, которое действительно было чуть моложе её возраста. Каждое его слово было направлено на то, чтобы вернуть её в прежнее состояние — виноватой, приземленной, непривлекательной. Вернуть в клетку его неудач.

Но чем сильнее он давил, тем дальше она ускользала. В её глазах появился огонёк. Не счастья, а какого-то азарта, вызова. Она регистрировалась на сайте под чужим именем, с фотографией десятилетней давности, где улыбка была ещё естественной, а тело — послушным. Виртуальный мир оказался милосерднее реального. Там были комплименты. Там были полуночные разговоры о чём-то, кроме счетов и болей в суставах. Там её звали Соней, а не «Софой, которая опять наелась».

Она обнаружила, что даже на пятьдесятилетних дам есть огромный спрос и  конкуренция. Среди моря неадекватов попадались и весьма приличные экземпляры. Любовник нашёлся быстро. Его звали Артём (скорее всего, нет). Он писал стихи (плохие), работал где-то в IT (возможно) и говорил, что душа важнее оболочки (красиво). Он хотел встречи.

Свидание было назначено в нейтральном кафе. София тряслась вся, пряча тело в тёмном, бесформенном плаще. Артём оказался… обычным. Немного лысеющим, с добрыми, немного растерянными глазами. Он был мил. Он говорил, что она очаровательна. И когда он предложил пройти к нему (жена в командировке), она, захлёбываясь страхом и надеждой, согласилась.

В его уютной, пахнущей кофе и одиночеством квартире, когда дело дошло до самого главного, и плащ упал на пол, она увидела, как его взгляд изменился. Не со злостью или отвращением, как у Сергея. А с… разочарованием. С тем самым ужасным, обывательским разочарованием человека, который купил по интернету красивую вещь, а получил не совсем то. Он не сбежал сразу. Он был вежлив. Сказал, что внезапно вспомнил про срочный звонок. Предложил чаю. Но его глаза, эти добрые глаза, скользнули по её телу, по нестыкующимся с более молодым аватаром, реальным складкам, растяжкам, признакам возраста — и потухли. Потухли с такой человеческой, такой понятной и потому убийственной ясностью.

Она ушла, даже не допив чай. Ехала в такси и смотрела на мелькающие огни, чувствуя себя не женщиной, а каким-то уродливым, неприкаянным существом. Нелюбимым мужем. Нежеланной случайным любовником. Ненужной даже самой себе.

Вернулась домой за полноч ь. Сергей Петрович не спал. Он сидел в кресле в темноте, и только свет уличного фонаря выхватывал его сжатые кулаки на коленях.

— Где была? — его голос был тихим и безжизненным, как пепел.
— У подруги, — прошептала она, сбрасывая плащ.
— Врешь. Пахнешь чужим. Постельным.

Она вздрогнула. Он уловил запах чужого жилья. Его подозрение, копившееся неделями, наконец обрело форму, ужасную и оттого желанную. Теперь у него был конкретный враг. Не абстрактная её полнота, а другой мужчина. И этот враг давал ему новое, пьянящее чувство — праведный гнев.

— Кто он? — Сергей поднялся с кресла, и его тень накрыла её.
— Никого нет… — её голос сорвался.
— Ты думала, что кто-то ещё захочет это? — он не повышал тона, но каждое слово било точнее крика. Он сделал шаг вперёд, и его глаза горели не болью, а торжеством. Торжеством человека, чьи худшие прогнозы сбылись. — Ну что? Получила своё подтверждение? Он тебя увидел и сбежал? Да? Я же говорил. Говорил!

И в этот момент она поняла самую страшную вещь. Её измена, её позор, её унижение — всё это стало для него оправданием. Не просто оправданием его импотенции, а окончательным, железным доказательством его правоты. Мир согласился с ним. Другой мужчина, взглянув на неё, подтвердил его теорию: она — непривлекательна. Она — проблема. Она — причина всего.

Он не бил её. Он даже не подошёл ближе. Он просто смотрел на неё с тем самым ледяным, научным отвращением, которое было теперь подкреплено фактами из внешнего мира.

А она стояла посреди гостиной, всё в том же нелепом, чуть нарядном платье, и чувствовала, как два взгляда — сегодняшний, разочарованный, Артёма, и этот, торжествующе-презрительный, мужа — сливаются в один. Они прожигали её насквозь, оставляя после себя только пепелище стыда.

******

Он нашёлся неожиданно. Там же, на том же проклятом сайте, но в другой категории. Не «отношения», а «общение по интересам». Раздел «Книги». Его звали Виктор, и он не требовал фотографий. Он требовал мнений — о Достоевском, о Бродском, о современных японских хайку. Он оказался немного старше её, вдовцом, с тихим голосом и таким же тихим, ненавязчивым вниманием.

Свидания с Виктором не были свиданиями в привычном смысле. Они пили чай в тихих музеях, гуляли по осенним паркам, говорили, говорили без конца. Он смотрел ей в глаза, когда она говорила, а не на линию декольте. Он слушал. И однажды, когда она, запнувшись, сказала что-то самоуничижительное про свою фигуру, он мягко перебил: «София, ты красива и обладаешь редким даром — внутренним светом. Его видно. И он мне дорог».

Это было так нелепо, так старомодно-галантно, что у неё навернулись слёзы. Не от горя, а от неожиданности. От того, что кто-то увидел не тело, не проблему, а её саму — запутавшуюся, испуганную, но ещё живую.

Когда он впервые поцеловал её, в полутемном зале кинотеатра на показе какого-то артхаусного фильма, это не было похотью. Это было вопросом и разрешением одновременно. А когда она, задыхаясь от стыда и страха, пыталась выключить свет в его спальне, он остановил её руку.
— Не надо, — сказал он просто. — Я хочу видеть тебя.

И он видел. Его взгляд скользил по её растяжкам, шраму от аппендицита, мягкому животу — не с восторгом, нет, а с каким-то тихим, почти благоговейным принятием. Как будто рассматривал карту сложно прожитой жизни. И в этом взгляде не было лжи. Его ладони были тёплыми и твёрдыми, а прикосновения — уверенными. Он не совершал подвигов в постели, но он был присутствующим. Физически и душевно. И для Софии, годами мёрзшей в эмоциональной блокаде, это было чудом — оттепель.

Она расцвела. Тайно, как подснежник на свалке. У неё появилась лёгкость в походке, она снова стала напевать что-то под нос на кухне, купила помаду неяркого, терракотового оттенка. Счастье было хрупким, ворованным, но оно было.

Сергей Петрович чувствовал эту оттепель кожей. Воздух в квартире изменился. Она стала меньше есть, но это не радовало его. Её сытость, её унылое прозябание были частью привычного ландшафта. А эта новая лёгкость, это отсутствие страха в её глазах — было вызовом. Бунтом.

Агрессия его изменила форму.
Он мог «случайно» перевернуть её сумку, роняя содержимое на пол, и пристально наблюдать, не выпадет ли улика.
Он включал телевизор на полную громкость, когда она пыталась читать.
Он осуждающе молчал, когда она наряжалась «просто так», и это молчание было громче любых криков.
— Ты пахнешь счастьем, — бросил он однажды ей вслед, и слова повисли в воздухе ядовитой насмешкой. — Оно на тебе, как дешёвый парфюм. Смой.

Он начал патрулировать её жизнь. Звонил в случайное время, проверяя. Выходил покурить именно тогда, когда она по субботам уходила «в библиотеку». Он стал тенью, надзирателем, кривым зеркалом, в котором её маленькое, хрупкое счастье отражалось как нелепая, жалкая гримаса.

Однажды вечером, вернувшись от Виктора (они просто пили вино и слушали старые пластинки), она застала Сергея в гостиной. Он не ругался. Он сидел и смотрел на её ноутбук, лежащий на столе. Экран был тёмным, но она с ужасом поняла, что он пахнет. Её паникой, её тайной.

— Где была? — спросил он, не глядя на неё.
— Я же говорила… У Марьи.
— Врешь, — сказал он без эмоций. — Ты была у него. Ты от него пахнешь. Старостью и книгами. И похотью.

Она замолчала, прижавшись спиной к прихожей. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно в тишине.

— Ты думаешь, он тебя любит? — Сергей наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было ревности. Была холодная, клиническая констатация. — Он использует тебя. Как дешёвое, доступное утешение. Тебе же больше ничего и не нужно, старая, располневшая дура. А когда наиграется — выбросит. Как выбрасывают прочитанную газету. И ты вернёшься сюда. Потому что тебе больше некуда идти. И я буду здесь. И я буду смотреть на тебя. И ты будешь знать, что я всё видел. Всё понимал. И был прав.

Его слова, как ледяные иглы, пронзали её теплый, винный уют. Они несли в себе страшную, неопровержимую логику. Логику её жизни. Логику замкнутого круга.

******

Казалось будто Сергей Петрович пил не для забвения, а для усиления. Алкоголь не туманил его злобу, а концентрировал её, превращая холодную агрессию в грязный, липкий поток.

Он не бил её. Он делал хуже. Он оскорблял её призраков, её воспоминания.

— Опять нарядилась в тряпки своей «вечной любви»? — бубнил он, наблюдая, как она гладит платье. — Он, наверное, любит, когда его бабы выглядят как перезрелые арбузы в целлофане.
Он комментировал её еду: «Много жрёшь, мало трахаешься — вот и форму теряешь». Он рылся в её вещах, оставляя жирные отпечатки пальцев на аккуратно сложенном белье, словно метил территорию.

София молчала. Но это была не прежняя покорная тишина. Это была тишина отстранённости. Она мысленно уже жила в другом месте. Смотрела на него, на его опухшее, самодовольное в пьяном угаре лицо, и не чувствовала ни страха, ни даже ненависти — только глубокое, почти антропологическое отвращение. Как к чужеродному, опасному существу, заползшему в её жизнь.

Решающим стал вечер, когда он, допив вторую бутылку, разбил её любимую кружку — подарок дочери. Не в порыве ярости, а спокойно, методично, со стола на кафельный пол.
— Ой, — сказал он, глядя на осколки, — разбилась. Как твоя репутация.

В этот момент внутри неё что-то щёлкнуло. Не сломалось, а, наоборот, встало на место. Окончательный, бесповоротный щелчок отчаяния, перешедшего в ледяную решимость. Она без слов вышла из кухни, прошла в спальню, достала из-под кровати уже готовую, невзрачную спортивную сумку. Всё необходимое было собрано неделю назад. Она ждала сигнала. И этот сигнал был — звук разбитой керамики.

Она вышла в прихожую, где он, тяжело дыша, сидел на табуретке.

— Я ухожу, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Навсегда.
Он поднял на неё мутный взгляд, пытаясь сфокусироваться.

— Куда? К своему старику? Он тебя выгонит через неделю. И ты вернёшься ползком.

— Не вернусь, — просто сказала она и открыла дверь.

Хлопок двери за её спиной прозвучал не как взрыв, а как тихое, окончательное закрытие книги, которую читать было невыносимо.

******

Виктор встретил её на пороге своей квартиры не с цветами, а с большим шерстяным одеялом и чашкой горячего чая с мёдом. Он не спрашивал подробностей. Он просто обнял её, и она, наконец, разрешила себе задрожать — тихо, беззвучно, всем телом.

А через неделю он положил перед ней на стол два билета.
— Это что? — она смотрела на бумажки, не понимая.
— Угол отрыва, — улыбнулся он. — Самый важный в авиации. Момент, когда колёса отрываются от земли и самолёт перестаёт быть частью старого мира. Давай оторвёмся.

Они улетали глубокой осенью, когда в городе хлюпала грязная слякоть. В аэропорту София в последний раз оглянулась. Не из ностальгии, а как бы проверяя, не тянется ли за ней невидимая, липкая нить прошлого. Её не было. Была только лёгкая, почти неправдоподобная невесомость ожидания.

Самолёт взлетел, прорезая толстый слой свинцовых облаков. И вдруг — солнце. Ослепительное, яростное, тёплое солнце, заливая всё вокруг золотым сиянием. София прильнула к иллюминатору. Она не видела такого солнца, кажется, всю свою жизнь. Оно было не из её старого, северного мира.

******

Они были счастливы. По-детски, бесхитростно. Ели фрукты, загорали, смеялись над своими неуклюжими попытками говорить на чужом языке. Ночью, под звук прибоя, он целовал её  — как будто запечатывая каждую рану прошлого поцелуем принятия. Она впервые за долгие годы чувствовала себя не проблемой, не обузой, а желанной. Не вопреки своему телу, а в этом теле.

Однажды вечером, сидя на балконе под огромным южным небом, усыпанным незнакомыми звёздами, она спросила:

— Зачем тебе всё это? Зачем я?

Виктор подумал.

— Ты знаешь, я много лет реставрировал старые книги. Находил их затёртыми, порванными, залитыми чернилами. И самая большая радость была — не просто склеить, а вернуть им голос. Дать снова быть прочитанными. Мне кажется, с людьми так же.

Она снова заплакала. Но эти слёзы были другими. Они не жгли, а очищали.

Они были счастливы. Но.

Но иногда, в самый неожиданный момент — за ужином, во время прогулки по рынку — её накрывала волна чудовищной, животной тревоги. Она ловила себя на том, что прислушивается к шагам за дверью номера. Что вздрагивает от резкого мужского голоса где-то вдалеке. Что в её голове, как заевшая пластинка, проигрывалась фраза: «Он прав… он прав… он прав…». Это был голос Сергея, въевшийся в подкорку. Он не звонил, не писал. Но его призрак летел с ними за тысячи километров, как ручная кладь, которую нельзя сдать в багаж.

Она смотрела на спокойное лицо Виктора, на его руки, уверенно чистящие апельсин, и думала: «А что будет, когда отпуск кончится? Когда мы вернёмся в его мир, в его жизнь? Когда я принесу в его тихий дом весь этот багаж страха и стыда? Когда он устанет быть реставратором?»

Её счастье было хрупким, как ракушка в ладони. Оно было здесь и сейчас, под этим жарким солнцем. А что там, за горизонтом этого идеального двухнедельного мира, в серой реальности завтрашнего дня — она не знала. И этот страх, как холодная тень, иногда касался её плеча даже под палящим полуденным зноем.

******
Вернувшись, они начали строить общую жизнь с чистого листа. София стала  учиться садоводству — её всегда тянуло к цветам.

Призраки прошлого иногда навещали её по ночам. Но теперь рядом было тёплое, спокойное дыхание Виктора, и его рука, находившая её руку в темноте. Они не убегали от разговоров о страхах. Говорили. Иногда плакали. И постепенно, шаг за шагом, история с Сергеем перестала быть тюр