Первая

Детство. Его невозможно объять. Оно слишком... даже "слишком" мало. Тут ого-го. 

Только начинаешь думать, вспоминать, НАХЛЫНЕТ и полетела душа в рай...хватаешься за голову… я хлопал вот этой дверью, на этой стене царапал столько слов, посланий, истин, казалось вся жизнь в этом … и ничего сейчас, только пыль, обрывки…

Гостиная, старый диван. На нем я целовал свою первую девушку. А еще тут был полированный стол. На нем где-то ближе к концу августа возвышались трехлитровые банки с компотом из ранеток, что росли возле нашего дома. Я стоял около стола, держал карандаши – как помню, в правой руке зеленый, в левой – красный, и я, барабаня ими, отбивал какой-то ритм, выдуманный только для того, чтобы пропеть то, что из меня вырывалось.

– Как грустно мне, – прозвенели банки, – что она уехала, (немного глуше), – Как жаль, что она уже не здесь.

Она появилась ночью. У меня был жар.

Перегрелся на солнце – бегали с ребятами за мороженым, долго простояли в очереди, а потом обливались под колонкой, в которой ледяная вода из скважины. Вот я и свалился.

Мне не хотелось лежать, и я все время смотрел в окно, выходящее во двор. Ночью тихо, мама изредка появлялась, чтобы спросить "Ну, как ты?". И убедившись, что я дышу, шла к себе. К тому времени дом уснул. Спавшая температура вгоняла в сон. И тут необыкновенное солнце влетело во двор, засветив детскую площадку, мусорку и  окна с обалдевшими соседями, что тоже очень чутко реагировали на чье-либо появление.

Два человека – большой и маленький, собака неопознанной породы вышли из сверкающего объекта. Солнце" развернувшись, повторив пляску света по окнам,  покинуло двор. Слышался смех, катящийся чемодан по неровному асфальту, радостное "Ну, наконец-то", соседские голоса тети Маруси, дяди Гены и совершенно другие неопознанные. 

На следующий день температура спала, но мама все равно запретила вставать.

Я валялся в постели, читал «Карусели над городом» Томина про пришельца с другой планеты. И, конечно, решил, что у соседки в гостях не больше не меньше,  а САМЫЕ НАСТОЯЩИЕ ИНОПЛАНЕТЯНЕ, и она сейчас кормит их гречневой кашей с сосисками.

Дверь тети Маруси была открыта – возле нее на маленькой скамейке-перевертыше сидел дядя Гена и читал газету.

Вышла с коляской тетя Лена, пробежал рыжий хвост Боря. Вот тетя Галя повесила белье, грузовик проехал в гараж, дядя Толя присел покурить на крыльце и поболтать с соседями, которых он заприметит. Вот он спросил что-то у дяди Гены, тот ответил, и началась беседа, так что дяде Гене пришлось отложить газету.

Я спал, и сквозь сон: "К тебе гости".

Как меня сморило – не понимаю. Когда долго лежишь, так или иначе уснешь, даже если перед этим хорошо выдрыхся ночью. 

Я как подпрыгну на кровати. "Карусели" на полу, с носками и носовыми платочками. 
   
– Мне сказали, что ты заболел, – услышал я, успев зажмуриться. - Я – Ирина.

Я открыл глаза и снова зажмурился. Две тоненькие косички, желтая футболка, юбка, вниз уходили ноги в синих сандалиях.

- Во-ва, то есть Миша, - растерялся я. 

- Я знаю. Мне бабушка рассказала.

За ее спиной крутилось что-то рыжее, с хвостом.

– Бабушка?

Я в постели, видок у меня тот еще: когда я умывался (позавчера?), что на голове (зеркало только в прихожей). Вокруг грязные чашки, таблетки, книжка валяется.

А че она пришла-то?

– Ах да, тетя Маруся – твоя бабушка, - рассуждаю я, а сам приглаживаю волосы, запихиваю под кровать книжку, платочки, и кажется стакан с водой. Там будет каша. А книжка библиотечная...ааах. - Понимаю. Ты приехала в гости.

– Да, на каникулы. Познакомься, это Джон. Джонни, познакомься с новым другом.

Не успел я хоть как то подать знак, что "не против", в два прыжка прямо на кровать прыгнул рыжий вислоухий кокер-спаниель. Я откинулся назад, пес жадно стал лизать мне щеки. Я оторопел от его прыткости и слюней. Мне было чертовски неприятно, отвратительно так, что я уже был готов кричать "HELP"! 

И ГОСТЬЯ пальцем не пошевелила, чтобы убрать с меня ЭТО ЧУДОВИЩЕ, как будто это было вполне нормальным приветствием.

– Ну, хватит, Джонни, – по-солдатски гаркнула она.  – Рядом. Я сказала, рядом.

Чудовище послушалось хозяйку. 

Мама позвала пить чай. К счастью, Ира пошла первой. За эти секунды я успел провести расческой по волосам, надеть майку с Ferrari и пшикнуть апельсиновым освежителем. Если в постели быть мойдодыром в пижаме – терпимо, то на кухне, простите, лучше не надо.

Мы пили чай с шоколадными конфетами, и она все смеялась, что я пью чай, наливая в блюдце. 

После того, как гостья ушла, я забрался под одеяло. Меня колотило. На улице 30 в тени, а у меня зуб на зуб не попадает. Какой-то неведомый ветер атаковал меня. Когда измерили температуру, мама заохала:

- 37 и 9. Э-нет. Рано.

Я пролежал в кровати еще два дня.

А потом...

Я вышел во двор.

Ира сидела на срубленной яблоне. Джон носился за прилипчивым голубем.

– Привет, – крикнула она. - Я не спеша двинулся к ней, щурясь, словно солнце не позволяло мне как следует разглядеть ее.

Я подошел, кивнул и ЗАДЫШАЛ, будто там, где она сидела, воздух был значительно вкуснее. Она улыбнулась и, хлопая по стволу ПОГИБШЕГО ДЕРЕВА, сказала: – Садись, поскучаем вместе.

И я сел.

И мы смотрели на стену дома, на которую светило солнце и тени от деревьев и телеграфного столба скользили, то падая, то поднимаясь. Мне хотелось рассказать ей о чем-нибудь ТАКОМ ЧТОБЫ УУХ. Нельзя же все время сидеть вместе и ни о чем не говорить, но... ей было достаточно и того, что мы с ней смотрели в одну сторону.

Я время от времени оборачивался, чтобы понять, почему она видит на горизонте среди домов разной величины что-то особенное. По мне – это были просто дома. Но так хотелось понять, и я терпеливо сидел, всматриваясь вдаль.

Потом пришло...

Все дома разные. Даже если они совершенно одинаковые, то обязательно найдутся несхожие части.

Мы сидели час (два?), и я находил все больше отличий одного дома от другого, а она смотрела в одну точку, как, мне показалось, немного выше, чем я. Или она видела то, чего не видят другие.

– Мне пора, – сказала она и, не дожидаясь, пока я что-то отвечу, направилась к дому.

А я остался. Она уже скрылась в доме, а я все ходил вокруг да около. Мне хотелось, чтобы она не запомнила меня таким, какой я был сейчас, – МОЛЧУН, ИДИОТ, два раза зевнул, правда, закрыл рот рукой, но она точно заметила.

Я жаждал ее удивить.

Как тебя удивить?

Что сделать, Бекки?

Чем я не Том Сойер?

Забрался на пожарную лестницу и торчал там битый час. У меня дрожали коленки, я ж высоты боюсь, чуть не шваркнулся, но она так и не вышла.

На следующий день мы снова скучали вместе.

Я знал, время, до обеда, – МОЕ ВРЕМЯ.

В этот раз я заметил, что некоторые из домов похожи на людей – волосы (антенны),  глаза (конечно, окна), уши (балконы).

Ирина несколько раз рассмеялась, а я не решился спросить, ЧТО ЧТО ТАМ??? ОНА увидела???, а сама она не стала рассказывать, как будто это касается только ее.

После обеда они куда-то шли с отцом, что-то покупали, и казалось, для меня там не было ни времени, ни места.

– Приходи к нам на ужин, – сказала она на следующий день после «скучного» часа. – В семь. 

Кажется, я никогда так тщательно не утюжился. Стояло лето, последние августовские дни не желали уступать осени, и мой теплый костюм никак не вписывался в этот температурный режим.

Я застыл на пороге. Дядя Гена встретил меня со свернутой газетой в руке. Он сдержанно улыбнулся и провел меня в зал, где все уже собрались – тетя Маруся, отец Ирины и сама пригласившая.

ОНА сидела возле отца. Мое появление ее явно обрадовало: на щеках расцветал румянец, улыбка расплывалась... я был точно КЛОУН-АНИМАТОР, что смешит детей на их дни рождения.

Отец  тоже добродушно улыбнулся, отметив, что всегда ценил оригинальность. Ирина добавила: «Как мило», а ее бабушка позволила мне снять пиджак.

Сперва был бульон, но разве я мог есть, смотреть в тарелку, когда все разговаривали. Беседа за столом не прекращалась. Казалось, что они не говорят, а поют, постоянно передавая эстафету от одного сидящего за столом другому. И ожидание того, что очередь дойдет и до меня, сводило с ума.

– Ирина сейчас учится в художественной школе и наверняка поступит в Репина, – сказал отец. – А ты, мой друг?

Это был сигнал. В моей руке как будто зажегся факел, и сейчас я должен его достойно продержать и передать другому.

– Я хочу дрессировать собак, – быстро сказал я и посмотрел на Ирину, которая приняла мой горящий жезл и стала говорить о Джоне, которого прежде не любила, а потом стала понимать его настолько, что могла угадать его желание по одному только движению хвоста.

Всю ночь я не мог уснуть и все думал о том, что ляпнул. Разве я хотел дрессировать? У меня и собаки-то отродясь не было. А когда я хочу поиграть с Джоном, то он удирает – ему приятнее бегать с птицами, чем со мной. Уснул я только под утро, вспомнив, что не съел второе, не зная, как пользоваться ножом и вилкой.

Потом она уехала. И не попрощалась. Перед этим мы также с ней вместе скучали – обратив внимание, что некоторые дома стремятся к небу, как будто растут, а потом они ушли за покупками, где мне не было НИ ВРЕМЕНИ, НИ МЕСТА.   

Вечером я смотрел в окно, как дядя Гена спорил с дядей Толей, и на следующий день считал минуты на прежнем месте и, не дождавшись, зашел за ней. И тогда я узнал, что Ирина уехала домой, в Питер.    

Сказать, что мне не хватало ее «скучных» часов – ничего не сказать, мало того, я проплакал целую неделю. Не знаю, что со мной случилось, но слезы сами лились и не было никакого спасения. Потом я успокоился, тем более начались школьные будни.
 
Весной мы с классом поехали в Питер. Я знал Ирин адрес (тетя Маруся передала мне посылку, узнав, что я еду), и как только нога ступила в этот град на Неве, я, оторвавшись от класса, поспешил в нужном направлении.

Пробежал Невский, Лиговский. Свернул на Некрасова. «Попадаешь на Радищева, – говорила тетя Маруся, – там  до Саперного рукой подать». Не знаю, как руки, но ноги у меня устали. Я взбежал по лестнице, третий этаж, квартира 21. Нажал на красную кнопку звонка. Сердце бешено стучало.

Дверь открыла незнакомая женщина, наверняка ее мать, и я робко спросил об Ирине, понимая, что нужно было начинать с посылки. Она подозрительно смотрела на меня,  запыхавшегося мальчика с большим свертком, который, как и тогда на ужине, снова был в теплом мешковатом пиджаке и был готов выставить себя клоуном. 

– Ее нет. Она уехала в Павловск.

ГДЕ ЭТО? ПОЕХАТЬ И РАЗЫСКАТЬ? НО У МЕНЯ НЕТ ВРЕМЕНИ. СЕЙЧАС УЧИТЕЛЯ РВУТ И МЕЧУТ. ДЛЯ ЧЕГО РАЗЫСКАТЬ?

Чтобы повторить наш с ней час скуки. С того времени, что она уехала, она мне задолжала порядочно.

Однако я не мог отправиться в этот далекий Павловск, разминулся бы наверняка. Я передал посылку, женщина растерялась и пригласила меня в дом, но я извинился и поплелся в гостиницу, где меня уже ждала взбучка от учителей.

Летом Ирина приехала на неделю позже. Я точно помнил, что она должна была осветить двор сиянием в первую неделю июня, и я как будто специально заболел – поднялась температура, что-то случилось с горлом.

Дважды заворачивало такси, один раз «скорая» для дяди Гены, что с трудом справлялся с жарой, бесконечно носились по двору коты, не давая уснуть, и дядя Толя бросал в них кирпичи, но чаще всего не попадал.  Но мое солнце появилось во вторую неделю, когда я уже решил, что ждать не имеет смысла.

– Поскучаем? – хотел предложить я, но она ВДРУГ НЕОЖИДАННО взяла меня за руку и потянула за собой. Весь день мы ходили по городу, ели мороженое и уже не скучали, как раньше. Ира рассказывала про увиденные ею картины, что восхищается художниками, кто не просто пишет, а живет тем, что делает.

Она смеялась, и мне показалось, что за прошедший год она изменилась так, как можно измениться за пять лет. Она оставила своего песика бабушке и таскала с собой меня вместо своего Джонни.

Вечером она рассказывала про белые ночи. Что город засыпает с открытыми глазами и дома, шепчутся между собой, и если долго слушать, то можно столько всего узнать… Я смотрел в ее глаза, слушая с каким-то новым, неведомым ранее чувством.   

И снова исчезла по-английски. На этот раз я знал, что она уезжает, тем не менее  страдал не меньше. И снова я напросился в Петербург, осенью, и мы поехали с классом.

– Она сказала, что пойдет писать этюды у Казанского собора, – ответила мне ее мать, теперь уже зная меня. Пригласила меня пообедать, я отказался, но принял от нее несколько горячих пирожков в бумажном пакете. 

Я бросился к собору, проехав на метро несколько станций. Бежал по эскалатору, не смотря на уговоры какой-то полной женщины не делать этого.

Собор... величественный мрачный пугающий великан стоял передо мной.

И-РА! РА! РА!

И-РИ-НА! НА! НА!

Здание гипнотизировало меня – оно, как огромное чудовище, не пускало меня к ней. Я словно утонул в нем. Пробежал все пространство, замечал одиноких художников, писавших здание с разных ракурсов, и не находил ее.

ИИИИИИРРРРРРААААА!!!

ААААААА!!!!

Ирины нигде не было. Двухсотлетний СТАРШИНА был беспощаден ко мне. Он как будто играл со мной: прятал ее от меня за одну из этих  могучих колон, и только я хотел  обмануть его, как тут же перепрятывал за другую.

Мне хотелось плакать, и я сел на ступеньки и стал жевать пирожки, остывшие к тому времени. 

Летом Ирина не приехала. Я ее ждал, но оказалось, что они с семьей уехали в Феодосию и провели там почти все лето. Мои родители никуда не собирались, разве что отправили меня в спортивный лагерь на 21 день, где я тосковал по прошлому.

Мне исполнилось семнадцать. Мы не виделись всего два лета. Всего? За это время произошло многое – умерла тетя Маруся, дядя Гена, не пережив одиночества, ушел вслед, и дом их, казалось, совсем опустел.

Там поселился какой-то дальний родственник, который не любил каждое утро читать газеты, сидя на крыльце. С ним не разговаривал дядя Толя. Он был тихим и неприметным.

Я готовился поступать в медицинский институт, когда она появилась снова. Я выглядел тогда неважно – мало спал, ел, почти не мылся, веря, что можно смыть удачу.

Она приехала в КОНЦЕ МАЯ, когда за плечами последний звонок и слезные прощания с школой. Ира приехала  с мамой решать квартирный вопрос. Без собаки. Джонни стал жертвой чумки. 

А я ведь ждал ее. Пусть больше не ездил в Питер, но ДУМАЛ о ней. БЕСКОНЕЧНО. Бережно сохранил, заморозил что у нас с ней было (А ЧТО У НАС БЫЛО?). И вот она здесь. Размораживает.
 
А что если она ОСТАНЕТСЯ? Будет жить здесь, будет совсем рядом!

Родственник "без имени" уедет, а Ира ЗАЙМЕТ МЕСТО тети Маруси и станет готовить яблочный джем: наверняка, у нее есть рецепт, что переходит из поколения в поколение.

Я вообразил, что мы встречаемся не только летом в августе, а каждый день, и она выходит на крыльцо, достает газету и скучает, скучает. Иногда не одна.
Идея захлестнула меня, стала больше чем наваждение.

Я ждал, когда у меня появится возможность поговорить с ней.

Но она сухо поздоровалась, спросила, как у меня дела, и я не мог ничего толком рассказать, потому что готовился к поступлению и еще не был уверен в вузе, который выбрал. Ответ был примерно таким: «Да какие могут быть дела у абитуриента?», а она сказала: «Понятно» и добавила, что должна идти, ссылаясь на то, что нужно помочь матери с некоторыми вещами, оставшимися от стариков.

И как бы мне не хотелось ее отпускать, она ушла. От меня, от своего глупого детства, той части  летнего месяца, что проводила у бабушки. Но теперь образ, размытый за пару лет, снова вернулся.

Я художник?? что начал писать женщину, сбежавшей (работа натурщицы? увольте!), а что оставалось художнику – дописывать остальное, что он не успел – не глаза, а взгляд, не руки, а их положение на теле, не волосы, а как они вздрагивают на ветру.

Но художницей была она, и у нее было все прекрасно – уже училась в институте и, кажется, с головой окунулась в свой искусственный мир.

Она стала лучше. Недоступнее.

Любишь? Я люблю? Как странно… Сейчас, когда у меня в голове столько формул, теорем, чисел.

И тогда я решил признаться. Она должна была узнать о моих чувствах. А там – будь что будет. Да какая разница, что потом. Она может уехать навсегда, и тогда я точно не прощу себе этого.

Ира сидела на скамейке.

Я подошел, робко сел, преподнес ей ветку с ранетками, все равно что букет, она приняла и стала есть эти маленькие яблочки, как крупные яблоки, по бокам. Я объяснил, что нужно целиком, только так почувствуешь настоящий вкус. И она попробовала, посмотрела на меня и улыбнулась.

Я не знал, о чем говорить, в голове были сплошные химические элементы, формулы… конечно, я должен признаться, для этого я здесь, но не могу же вот так сразу.

– Я тебя люблю, – говорили за меня деревья, слегка склонившийся и много повидавший на своему веку старый дом. Пробежала соседская кошка, сводящая с ума местных котов, – вскарабкалась на дерево и засеменила по крыше, где ее уже кто-то поджидал – послышалось разноголосое мяуканье.

– Ожидается гроза с сильным ветром… бабуля боялась грозы. А я думаю, что гроза – это все равно что признание в любви. Небо признается в чувствах ко всем людям. А чувство – оно должно быть ярким. С молнией. По-настоящему.
 
Зачем она об этом начала? Я не понимал. Теперь мне будет еще труднее признаться. Если бы она говорила о чем-нибудь другом… Например, о своих картинах.   

– Ты скоро уедешь? – робко спросил я. На языке вертелась готовая выпрыгнуть фраза, и она стояла на краю пропасти и при малейшем ветерке упала бы туда, где волны бьются о скалы моей нерешительности.

– Да, пробуду еще пару дней. Знаешь, сейчас меня ничего не держит. Бабули нет, дедушки тоже. Вот мама только, но она сейчас что-то решает. Эти риелторы, говорит, все как один тянут. Поэтому два дня, а не пара часов.

Я знал, что сейчас ее мать совершает заключительную часть сделки, скоро она подпишет документы, и от них ничего не останется в этом городе. Воспоминания... детство. А в эту квартиру въедут другие жильцы – шумные, суетливые, будут вносить в этот привыкший к старому укладу двор свои порядки, и скоро новые дяди и дети будут срывать ранетки и говорить с дядей Толей на волнующие его темы.

– Значит, мы с тобой больше не увидимся?

– А ты бы очень хотел?

Хотел бы я? Я не думал. Мне казалось, что признавшись, она убежит, чтобы стереть в памяти мое имя и биографию.

– Я?

Она посмотрела на меня как-то странно, словно заинтересовалась, как будто увидела что-то в глазу, и неожиданно поцеловала. 

– Я тебя, – не успел сказать я, как она накрыла меня своим влажным поцелуем, через который я пытался пробиваться, продолжая говорить. – Я тебя. Ты послушай, – и в какой-то момент мне удалось произнести… – люблю.

Она остановилась, посмотрела на меня, словно хотела оценить качество проделанной работы.

– Это я должна была сказать это, – прошептала она и повторила поцелуй…

Не знаю, когда я пришел домой. Мама смерила меня серьезным взглядом: «У тебя экзамены».

Я пошел в свою комнату и залез под одеяло, чтобы не спать, а думать думать ДУМАТЬ, как же будет хорошо ХОРОШО хорошо, когда она будет писать меня здесь ЗДЕСЬ, во дворе... И все будут завидовать. Все. И дядя Толя, что видел во мне еще ребенка, поймет, что я уже вырос. Все как один!

Я не мог уснуть. Этот поцелуй как будто околдовал меня. Рано проснулся, вышел на кухню, чем удивил маму, привыкшую к моему позднему пробуждению.

От нее я узнал, что рано утром Ира уехала. Снова, как прежде, не попрощавшись.

– У тебя хорошее настроение? – спросила мама. – Кому сказать спасибо?

– Ты же знаешь, – хитро ответил я.

– Ты о Ирине? – догадалась мама. – Да. Странная девочка.  Мать  приходила, угощала меня яблочным джемом, кстати, и тебе тоже оставила.

На столе стояла ваза с нежным янтарным содержимым. Я наполнил ложку и положил в рот.

– А в чем она странная?

 – Говорит, что вся в бабушку. Та вечно всем в любви признавалась.

Я написал ей письмо, только не стал никуда отправлять. А когда приехал в Питер через несколько лет, то не зашел в гости.

Знал, что у нее уже есть семья и растет сын. Правда я так и не смог увидеть ни одной ее картины. Их наверное накопилось достаточно много, но был соблазн увидеть всего одну, ту самую, что она писала после того, как уехала в то абитуриентское лето.