Не объясняй

Именно в этом и заключалась тайна: когда автор умолкает, начинает говорить сама жизнь. В тишине между фактами читатель неизбежно узнает себя.

Эта фраза — «Не объясняй» — звучит как высшее благословение для одних и как смертный приговор для писателя. Ведь писанина, по сути, и есть бесконечное объяснение мира самому себе и читателю. Вот история этого короткого, но мучительного преображения.

В ту ночь мне снился свет — не слепящий, а густой, как мед. Голос не гремел, он просто заполнил всё пространство черепа, вытеснив мысли. «Не объясняй», — сказал Он. И я проснулся в абсолютной тишине.

Первый день был странным. Я сел за рукопись, занёс руку над клавиатурой и... замер. Я хотел написать: «Он чувствовал горечь, потому что осознавал мимолетность их встречи». Но голос в голове отозвался коротким импульсом. Зачем это объяснять? Разве из его взгляда, из того, как он уронил ключи, это не ясно?

К вечеру я понял, что не могу написать ни строчки. Каждое прилагательное казалось костылем для калеки. Каждая метафора — лишним слоем дешёвого грима на чистом лице истины. Я чувствовал себя разоруженным солдатом. Если нельзя объяснять причины поступков, мотивы героев и цвет их душ, то что вообще остается от литературы?

Шла вторая неделя. Мое молчание в текстах перекинулось на жизнь. Жена спросила: «Почему ты такой хмурый?». Я открыл рот, чтобы пуститься в долгие рассуждения о творческом кризисе и божественном вмешательстве, но вовремя осекся. Она и так видела мои пустые глаза. Она и так знала, что я мучаюсь. Любое слово только разбавило бы эту густую, честную печаль.

Я начал наблюдать за людьми. В метро, в очередях, в парках. Раньше я строил в голове целые конструкции: «Этот человек сутулится, потому что груз ответственности давит на его плечи». Теперь я видел просто сутулость. И в этой сутулости было всё. В ней была и работа, и ипотека, и нелюбовь. Весь мир кричал о себе фактом своего существования, а я годами пытался приклеить к нему ярлыки.

Я злился. Я чувствовал себя дураком, которому открыли секрет фокуса, и теперь фокус перестал приносить радость. «Всем и так всё понятно!» — кричал я в пустоту. Но внутри еще сидело эго, которое требовало: «Нет, я должен разжевать, я должен показать свою глубину!».

На исходе третьей недели я вышел на балкон. Был рассвет — холодный, розово-серый, пахнущий мокрым асфальтом. Я посмотрел на соседа, который курил на крыльце напротив. Наши взгляды встретились. Раньше я бы подумал: «Мы оба — одинокие души в океане города».

И тут меня прошибло.

Ему не нужно было мое определение. Мне не нужно было его признание. Всё, что я когда-либо пытался «объяснить» в своих книгах, уже содержалось в самом моменте. В капле росы на перилах. В том, как дрожали руки соседа. В холоде моих босых ног.

Я понял: люди не читают книги, чтобы узнать что-то новое о жизни. Они читают их, чтобы найти подтверждение тому, что они уже знают, но боятся произнести. Весь мир — это открытая книга, написанная на языке, который понятен каждому младенцу, пока тот не научится говорить.

Я вернулся к столу. Передо мной лежал чистый лист. Я больше не боялся его. Я взял ручку и написал первую фразу нового романа. В ней не было ни одного объяснения. Только действие. Только факт.
Потому что, если Бог просит тебя замолчать, значит, Он хочет, чтобы ты, наконец, начал по-настоящему видеть.

Вот отрывок из новой рукописи. Здесь нет анализа чувств, нет предысторий и нет слова «потому что». Только то, что можно увидеть, услышать или коснуться.

Стакан стоял на самом краю дубового стола. Вода внутри подрагивала в такт шагам в коридоре. Марк вошёл, не снимая пальто. Мокрая шерсть пахла псиной и метрополитеном. Он остановился у окна, глядя, как на серой стене дома напротив гаснет неоновая буква «М». Она мигнула трижды и погасла совсем.

Анна сидела в кресле, скрестив ноги. На ее колене белел старый шрам в форме полумесяца. Она смотрела на его затылок, на торчащий воротник, на капли, стекающие с подола на паркет. Под пальто Марка что-то глухо стукнуло о ребра — ключи или фляга.

— Чай остыл, — сказала она.
Марк не обернулся. Он протянул руку и поправил штору, закрывая вид на темную стену. На подоконнике остался влажный отпечаток его ладони. Он медленно исчезал, стягиваясь от краев к центру.

Анна встала. Половица под ее весом скрипнула — коротко и сухо. Она подошла к столу и пододвинула стакан на середину. Теперь он стоял ровно.

Марк достал из кармана смятую пачку сигарет, выудил последнюю и долго чиркал зажигалкой. Пламя выхватывало его подбородок и глубокую складку между бровями. Он затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул в сумерках.

В соседней квартире заплакал ребенок. За стеной стихло радио.

Марк выпустил дым в стекло. Оно тут же запотело, скрывая мир снаружи. Он положил ладонь на плечо Анны. Шерсть пальто была колючей и холодной. Анна не шевельнулась.

За окном пошел снег — тяжелый, липкий, превращающий город в белое ничто.