Муза. Автобиография. Из сборника Честно и искренне

С Музой я подружилась еще в детстве. Странная, непредсказуемая штука — эта муза! Она являлась внезапно, как дуновение ветра, и так же внезапно исчезала, оставляя в душе трепетное эхо.

Мое первое стихоплетение родилось в третьем классе. Германия. Школа №83 в городе Фюрстенвальде. Урок русского языка, 23 февраля. За окном — непривычный для февральского утра мягкий свет, а в классе — предпраздничное волнение. Людмила Ивановна по одной приглашала к доске девочек для поздравлений мальчиков. И в тот миг, когда воздух казался густым от ожидания, она пришла — муза. Легкое, почти осязаемое щекотание где-то внутри. Я, затаив дыхание, быстренько набросала на краю тетради два четверостишия и подняла руку. Ладонь была чуть влажной от волнения. Наверное, никто, кроме Людмилы Ивановны, не разглядел в тех строчках искры. Но ее воодушевленные, гулкие аплодисменты, прозвучавшие в тишине класса, стали для меня высшей наградой — светлым знаком, что это важно.

Потом был долгий перерыв, семь лет тишины… Нет, нет, вспомнила: седьмой класс, домашнее задание — составить текст по картинке с числительными. Это была моя первая осознанная импровизация, когда слова складывались сами, играя между собой. Оценка «четыре» прозвучала как не в тему, чужая и плоская. Признаться, я никогда не любила тематические сочинения — в них душа не умещалась, спотыкалась. А вот с музой мы тогда по-настоящему подружились. А потом, в десятом, она уже не отходила от меня: «Передо мною красный помидор. К нему вопрос: что видел в жизни он?..» Ода солонке в форме помидорки — это был наш с ней смешной и трогательный секрет.

Сейчас я понимаю: то раннее, наивное творчество было спасительной пилюлей в подростковый период, тонкой ниточкой, соединяющей мой внутренний мир с внешним.

Потом был техникум. Однажды бегу на остановку, чтобы успеть на первую пару — «Оборудование…». В голове — суета, цифры, формулы. И вдруг — снег! Мокрый, невесомый, падающий большими хлопьями. Он осыпал меня тысячами холодных, искристых поцелуев, бальзамируя мое девичье, ранимое сердце. Мир замер, замедлился, стал белым и беззвучным.

— Муза, привет! — прошептала я, чувствуя, как внутри что-то щелкает и расправляет крылья.

Автобус, место у окна — и понеслось. Слова рождались сами, обгоняя мысль: «Белый снег — очищение света. Белым пухом покрыта земля…» Я прокручивала строчки в голове снова и снова, боясь растерять хрупкие, как снежинки, образы. Автобус казался черепахой! Сердце стучало в такт одному желанию: скорей бы достать ручку и листок, запечатлеть этот поток. Надо же, как разыгралась!

Гардеробная, звонок. Мелькают лица: «Всем привет!» — кивок вместо приветствия. «Здравствуйте, Роман Федорович!» — угу, угу… Вся я была там, в вихре белых строк. Наконец-то, аудитория, парта! Рука сама потянулась за ручкой. Спасение: «Белый снег для нас не помеха. Белый снег — это значит зима…»

— Надежда, что Вы пишите? Я еще конспект не давал.
Голос преподавателя прозвучал словно издалека.Я подняла глаза, встретив его спокойный, вопрошающий взгляд.
—Роман Федорович, стих пишу, пока муза рядом… Две минутки, пожалуйста…
По аудитории пробежал шепоток недоумения— я-же староста, образцовая и собранная. Но Роман Федорович лишь улыбнулся в усы:
—Хорошо, я подожду. Мы Вам не мешаем?
—Нет, нет, простите. Все хорошо.

И я снова погрузилась в таинство, выводя буквы, торопясь за ускользающим вдохновением:

Белый-белый, пушистый-пушистый,
Он подобен детской душе:
Самый легкий и самый чистый,
Непонятный тебе и мне.
Он ложится на землю так чинно,
Как восходит на небо луна.
Он ложится так робко, невинно,
Как прозрачна девичья слеза.
Кружит, кружит, белее, чем прежде —
Самый легкий, прозрачный, немой.
Нам на счастье вселяя надежду,
Уводя нас из жизни порой.
Белый снег… От счастья он белый,
Потому что слетел к нам с тобой.
На ладони садится так смело,
Как мы смело идем за судьбой.

Фух… Тишина. Воздух в классе снова стал обычным, учебным. Муза, сделав свое дело, тихо отступила.
—Все, Роман Федорович, дописала. Спасибо за понимание.
Одногруппники сдержанно хихикали,но в их смехе уже не было недоумения, а лишь легкое изумление. А Роман Федорович внимательно посмотрел на меня и кивнул — не как преподаватель студентке, а как один понимающий другому.

Так у меня появился первый по-настоящему внимательный Читатель. Светлая и вечная Вам память, Роман Федорович!