Лицо убийцы

Слышишь, главное в шашках — не финиш. Финиш — он для зрителей, для протокола. Главное — это середина игры. Вот когда на доске уже не шестьдесят четыре клетки, а целый космос, когда ты не просто двигаешь деревяшки, а распутываешь узел, который сам же и завязал. Или противник завязал, думает, что умнее. А ты смотришь и молчишь.
Я вот что тебе скажу: от любви я отказался не потому, что разлюбил. А потому, что она, понимаешь, требовала зеркал. Она требовала смотреть на себя со стороны: «Как я выгляжу? Достаточно ли я нежен? Достаточно ли силён? Не слишком ли много молчу?» А в шашках зеркал нет. Там есть только ты и соперник, и истина, которая лежит где-то между вами, на пересечении линий. Там не до рефлексии. Там — расчёт.
Она говорила: «Ты смотришь сквозь меня. Ты ищешь на моём лице комбинацию». А я, правда искал. Потому что лицо — это тоже позиция. Уголки губ, взгляд — это же всё слабые поля. По ним можно прочитать, боится человек или готов атаковать. И я научился читать. Только однажды понял: я читаю, но уже не хочу бить. Не хочу проходить в дамки, если на той стороне — пустота.
Так вот, про зеркало. Знаешь, почему нельзя? Потому что если ты отказался от любви по-настоящему, если ты не оставил там запасной лазейки, не припрятал в рукаве надежду, — зеркало покажет тебе правду. А правда не бывает смешной, это точно.
Там, в зеркале, белеет лицо человека, который перестал быть игроком и стал таксистом. Который не ищет выигрыша, а просто доставляет фигуры из пункта А в пункт Б. Это называется «убить время». Но убийца — это не тот, кто убивает время. Убийца — тот, кто убивает в себе жажду.
Поэтому я не смотрю. Я прихожу домой, в комнате полумрак, доска на диване, на доске — недоигранная партия с самим собой. Белые против чёрных. Я иду заварить чай, возвращаюсь — и уже не помню, за кого играл. За белых? За чёрных? А какая разница. Важно, что игра не остановилась.
Знаешь, бывает ощущение, что ты не двигаешь шашки, а они двигают тобой. Ты просто проводник. И это лучшее, что может быть. Потому что когда ты проводник, тебе не нужно ничего изображать. Ни любовь, ни успех, ни безразличие. Ты просто делаешь ход.
Она говорила: «Ты холодный». А я не холодный. Я просто нашёл температуру, при которой дерево не трескается, а металл не плавится. Это температура игры. При ней хорошо думается. При ней шашки не липнут к пальцам.
...Вот ты спросишь, а счастье? Было ли? Не знаю. Был один момент. Я сидел в полуфинале, противник — гроссмейстер, старый, хитрый, с глазами навыкате, как у рака. У меня на доске — вилка, у него — дамка, у меня — проигрышная, казалось бы, позиция. И вдруг, на тридцать седьмом ходу, я вижу размен, о котором в книжках не пишут. Он его тоже не видел. Он смотрел на меня, ждал, что сдамся. А я просто переставил шашку.
У него лицо вытянулось. Не как у проигравшего, а как у человека, который заглянул в зеркало и увидел там не себя, а время. И знаешь, в тот момент я не чувствовал превосходства. Я чувствовал тишину. И это было дороже любви.
Потому что любовь — она про «нас». А шашки — про «я и мир». Мир не обязан любить. Мир обязан двигаться. И если ты попал в ритм этого движения, ты уже не один.
Так что пусть зеркало висит. Просто занавешенное. А лицо убийцы... ну, оно всегда было бледным. Просто раньше это считалось испугом, а теперь — сосредоточенностью.
...Ладно, давай. Мне ещё эндшпиль доиграть. Там белые, кажется, зря разменялись. Надо исправлять.

Картина: Поль ЛЕЛОНГ (1799 – 1846) "Смерть природы в букете".