Горе без ума

Мысли неврастеника, 77

Проснулся я с первыми петухами — и застрял.

Всё думаю: что же хуже?
Горе от ума или горе без ума?

Вопрос, казалось бы, старый, грибоедовский, а в голове — как заноза.
И ведь не отделаться.

Горе от ума — это Чацкий.
Человек, который видит всё: фальшь, чинопочитание, рабскую душу под мундиром.
 И — молчать не может.
 Ум для него не привилегия, а проклятие: он не оружие, а обнажённый нерв.
Чацкий бьёт правдой — и остаётся в пустоте.

«Карету мне, карету!» — это же не каприз. Это крик человека, который надорвался собственным ясновидением.

Горе от ума — это когда ты всё понимаешь, но ничего не можешь изменить.
Когда правда звучит громче пошлости, но слышат только пошлость.
Это страдание, от которого не спрятаться, не запить, не заесть обедом у Фамусова.

Горе без ума — это Фамусов.

Вот он, в цитате, которая в бессмертном произведении.
Перечисляет грехи с таким смаком, точно ордена развешивает на грудь.
«Трёх разом!» — это не покаяние, это бравада.
 Он и каяться-то толком не умеет: не видит греха, только счёт.

«Пил мёртвую! не спал ночей по девяти!»

Ему кажется, что он живёт.
Балы, карты, танцовщицы, обеды — мелькание, которое он принимает за полноту.
 Но внутри — ни света, ни боли, ни даже смутной тоски по иному.
Пустота, которую он заваливает новой порцией обеда, нового бала, новой грезы.

Горе без ума — это отсутствие способности страдать.
 Это тишина там, где должен быть крик.

Так что же хуже?

Горе от ума — мучительно.
Горе без ума — безнадёжно.

Первое — удел живых, тех, кто платит за зрение бессонницей.
Второе — удел тех, кто уже не проснётся с петухами, потому что внутри у них давно не светало.

Грибоедов, кажется, знал ответ.
Иначе зачем писать Чацкого, если можно было сочинить водевиль про повесу, который всех обставил и остался с деньгами?
Но он написал трагедию человека, который слишком ясно видит, — и тем самым признал: лучше мучиться от ума, чем благополучно гнить без него.