Гоголь и Гольбейн

Эпиграф:

Порой не верится, друзья,
И всё-таки бывает.


Недавно мы приступили к Гоголю, а до этого изучали Лермонтова. Мне захотелось поставить логическую точку в истории с Лермонтовым и посетить его музей. А когда на самом интересном месте мы переключимся на следующего писателя, я посещу музей Гоголя.

На исходе морозного января ближе к вечеру я отправился на тихую улочку – Малую Молчановку. Деревянный дом с мезонином и кафельными печами, в котором Лермонтов прожил три года, и где начался взлёт его поэтического творчества, находится прямо за Московским домом книги, что на Новом Арбате. На обратном пути я прошёл мимо скромного памятника поэту, свернул на Новый Арбат, в ореоле нарядной уличной подсветки прошагал вдоль искусственных заснеженных ёлок и очутился в крупнейшем книжном магазине страны.

Книги, которую я надеялся приобрести не было. «Тираж раскуплен», – сообщил консультант. Однако не уходить же с пустыми руками… Куплю какую-нибудь. Но какую? Здесь их сотни тысяч… Их корешки пестреют под яркими лампами и выстилают собой стены залов, галереей уходящих вдаль… Я прошёлся туда и обратно, и опять туда… Вот стеллажи с биографиями и мемуарами писателей, артистов, маршалов и других известных личностей. Вот целая серия классики в мягких обложках: Артур Конан Дойл, Джек Лондон, Сомерсет Моэм, Фолкнер... А вот всевозможные справочники и пособия по русскому языку, увесистые тома словарей… Современная проза… Некоторые книги развёрнуты обложками к посетителям. С них смотрят лица тех, кого показывают по телевизору. И снова книги, книги, книги…

А вот у прохода с разных сторон прислонились к колонне два узких стеллажа, уставленные матово-чёрными обложками, плотными и с золотыми прямоугольниками на корешках. Выглядят они респектабельно и напоминают те, что я только что разглядывал за стёклами шкафов в комнате гимназиста, а потом студента университета Лермонтова. Видимо это на них он ссылался, когда дерзко возразил профессору на экзамене. Тот спросил с неудовольствием, почему отвечаете не по материалам лекций, и услышал: «Я пользуюсь источниками из своей библиотеки. Это слишком ново и до вас ещё не дошло».

Интересно всё-таки, что за это серия? Тут и зарубежка, и Достоевский,… и детское, и подростковое, и взрослое,… и позэия, и проза…  В одних книгах бумага белая мелованная и тяжёлая, а в других – кремовая пухлая и лёгкая. Что-то же должно их объединять, кроме издательства? Повертев в руках разные экземпляры, я понял: во-первых, все эти книги относятся к мировой классике и написаны давно или очень давно, а во-вторых, они иллюстрированы (иногда довольно густо) превосходными старинными иллюстрациями. Тексты и иллюстрации уже перешли в общественное достояние. Возможно поэтому книги продавались за весьма умеренную цену. Кроме того, на титульных листах отсутствовали сведения о коллективе корректоров и редакторов.

Рассматривая и сравнивая, я добрался до тома, который был озаглавлен: «Похвальное слово Глупости». Название показалось мне остроумным и весёлым. Автор – Эразм Роттердамский. Я слышал это имя, но не читал. На обороте рядом с небольшим портретом в овальной рамке размещалась аннотация. Она начиналась словами: «В первой половине XVI в. Эразм Роттердамский был также известен в Европе, как и Вольтер пару столетий спустя…» Страницы текста снабжались комментариями, и почти на каждом развороте красовалась гравюра, а иногда две или даже три, выполненные в стиле гротескного рисования. Книга состояла из 68 глав – небольших по объёму проповедей, которые Глупость читала с кафедры своим прихожанам к их большому удовольствию. Шрифт был не крупным, зато межстрочный интервал очень комфортным, то есть разреженным. Эту книгу можно открывать наугад и читать с любой главы. Чем я и занялся по пути домой.

К моменту, когда объявили мою станцию, и за окнами метропоезда стали плавно замедлять бег колонны из тёмно-розового мрамора, я уже успел рассмотреть довольно много гравюр; прочитал предисловие автора и несколько глав выборочно; ознакомился со вступительной статьёй переводчика П.К. Губера и заметил, что она снабжена подписью Я.К. Губер.

Я узнал, что учёный голландец Эразм Роттердамский очень хотел побывать в Италии. Но в 16 веке, как и в нынешнем, путешествия требовали средств. Однако желание его было таким страстным, что судьба уступила и предоставила ему такую возможность. На обратном пути из Италии он, не любивший пустых разговоров, коротал время сочиняя и записывая. Родившееся таким образом «ораторское упражненьице» он остроумно посвятил своему другу писателю Томасу Мору:"...подстрекнуло меня к тому родовое имя Мора, столь же близкое к слову Мория[1], сколь ты сам далёк от её существа". Другой его товарищ немецкий художник Ганс Гольбейн младший – один из величайших живописцев XVI века – выполнил иллюстрации к его сочинению. Он же нарисовал и ряд портретов Эразма Роттердамского, запечатлев его облик для потомков.

1. Мория по-гречески – глупость.

*
Спустя пару часов уже совсем поздним вечером я принялся за подготовку десятиминутного доклада для семинара по «Мёртвым душам». Имелся список вопросов на выбор. Пробежав его глазами, я остановился на строчке «Анализ рисунка Гоголя для обложки первого издания поэмы». Тут же возник встречный вопрос: Неужели Гоголь собственноручно нарисовал обложку?! Стоп! Не далее как сегодня ты был в музее Лермонтова: поэта и писателя, который к тому же был замечательным художником. Почему же тебя удивляет, что Гоголь, писатель и драматург, владел пером не только в литературном, но и в художественном смысле? Дворяне умели рисовать. Их этому учили. В Нежинской гимназии рисование было одним из его любимых предметов. Я выудил из Интернета изображение обложки и погрузился в созерцание... Других вопросов из списка для меня уже не существовало. Тайна этой иллюстрации поглотила меня с головой.

Перечитав всё, что тут же попалось по теме, я обратился к списку литературы, который прилагался к вопросам, и обнаружил, что последним номером значилась статья Джулиани Р. «О жанре и источниках обложки «Мёртвых душ». Пройдя по ссылке и открыв статью, я прочитал подзаголовок: Джулиани Р., профессор русского языка и литературы в Римском Университете «Ла Сапьенца».

В статье аргументированно доказывалось, что источником рисунка, совсем нехарактерного для русской книжной иллюстрации, являлась одна из римских реалий – Крипта (костница) в Церкви Непорочного зачатия на улице Виа Витторио Венето. Неподалёку на Виа Феличе [2], которая сейчас называется Виа Систина, в доме №125 Гоголь проживал с 1838 по 1842 год, то есть в период работы над «Мёртвыми душами». О том, что писатель посещал это место, известно из дневников В. А. Жуковского, которого Гоголь водил смотреть монастырь 7/19 января 1839 г.

2. По-итальянски – счастливая.

В одном из абзацев статьи говорится, что рисунок выполнен в жанре вАнитас, (букв. суета, тщеславие, бренность). Так называется философский натюрморт, в котором предметы, символизирующие человеческую деятельность, противопоставлены предметам, напоминающим о смерти.  А далее упоминается, что П. А. Вяземский проницательно сравнил Гоголя с Гольбейном: «Гоголь в некотором отношении Гольбейн и „Мёртвые души“ его сбиваются на „Пляски мертвецов“».

*
И тут холодок пробежал у меня по спине. В один и тот же вечер случайно выбранная книга и случайно выбранная тема пересеклись в одной точке – Гольбейн.

Пазл моих представлений об иллюстрации Гоголя сложился практически полностью. Действительно, поэму я перечёл недавно, я знал, кто такие Жуковский и Вяземский, а о том, кто такая Джулиани стало понятно из её статьи. Единственной недостающей деталью оставался бы Гольбейн, не купи я книгу с его гравюрами. Оставалось посмотреть в Интернете, какую серию картин имел в виду Вяземский.

*
На следующий день занятие началось с приглашения быть поактивней, ведь семинар, уважаемые слушатели, как вы понимаете, это не лекция. Семинар – это практическое занятие. Я вызвался отвечать – нужны были баллы для итоговой аттестации. Поговорив о композиции, источнике, жанре и символике, об идейном, философском и нравоучительном содержании рисунка и об уступке цензуре в виде строки «похождения Чичикова», я уже готовился закругляться. И тут преподаватель посчитала нужным добавить:

– Князь Пётр Андреевич Вяземский, друг Пушкина и Гоголя, сравнил эту обложку с работами Гольбейна. Если вам о чём-то говорит это имя.

И тогда я рассказал о Гольбейне и о вчерашнем моём приключении. Оно казалось совершенно в духе Гоголя, творчеству которого и был посвящен семинар. 

– Как и чем объяснить такое совпадение? – спросил я в финале.

Аудитория молчала, поскольку вопрос звучал риторически. И только одна студентка, ведущая свою родословную от знаменитого русского писателя позапрошлого века, обладательница таких чёрных глаз, какие за всю жизнь может пару раз и встретишь, сказала:

– А так иногда бывает в жизни.

И свет потолочного светильника отразился на тёмном фоне её глаз, мерцавших за стёклами очков, золотым прямоугольником.


P.S. Дом-музей Гоголя находится на Никитском бульваре, совсем рядом с Московским домом книги …