Попаданец. Я переиграл 1941. Глава 1

Головная боль пришла первой.

Острая, пульсирующая, будто в виски вбивали ржавые гвозди. Алексей попытался открыть глаза — и тут же зажмурился от тусклого света керосиновой лампы. Не светодиодная подсветка монитора, не синева смартфона в темноте спальни. Керосин. Запах солярки и старой бумаги ударил в нос, вытесняя остатки сна.

Сон. Это сон.

Он попытался сесть — и тело отказалось слушаться. Чужое тело. Тяжёлое, непослушное, с мышцами, затёкшими от долгого сидения. Пальцы, толстые и грубые, с заусенцами на подушечках, лежали на столе рядом с потрёпанной картой. Карандаш зажат между средним и указательным. Рука дрожала.

— Воронцов, ты живой? — голос сбоку, хриплый, с примесью табачной хроники.

Алексей повернул голову. Майор в поношенной гимнастёрке склонился над соседним столом, перебирая пачку радиограмм. За окном — тишина. Тёмная, густая, июньская. Ни гула машин, ни отдалённого шума города. Только сверчки где-то за стеной штабного блиндажа.

Блиндаж. Штаб. Майор.

В груди сжалось ледяное кольцо. Он встал — ноги подкашивались — и подошёл к умывальнику в углу. Ржавое зеркало в деревянной раме отразило незнакомца. Тридцать с небольшим лет. Коротко стриженные волосы цвета выгоревшей соломы. Шрам над бровью. Глаза — серые, в красных прожилках от недосыпа. На груди — два ордена «Знак Почёта» и медаль «XX лет РККА». Капитан.

Капитан Алексей Петрович Воронцов. Штаб 10-й армии. Гродненское направление.

Имена и цифры всплыли сами, будто извлекаясь из глубин чужой памяти. Но это была не его память. Его — Алексея Волкова, тридцатидвухлетнего историка из Москвы — в этом теле не было ничего. Только знание. Страшное, леденящее знание.

21 июня 1941 года. 23:47.

До рассвета — пять часов. До первого взрыва над аэродромами — шесть часов сорок минут. До того, как три миллиона немецких солдат хлынут через границу, — семь часов.

Он схватился за край умывальника. Металл холодный, ржавый. В ушах зазвенело.

— Эй, Воронцов! — майор поднял голову. — Тебя Добровольский звал. Говорит, карту Белостокского выступа перепроверить. Чего застыл-то?

Белостокский выступ.

Слова ударили, как кулак в солнечное сплетение. Алексей закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнула карта — не та, что лежала на столе, а современная, с цветными линиями окружения. Белосток. Брест. Львов. Три котла. Три смертельных капкана, в которые уже сейчас, в эту тихую июньскую ночь, невидимо для всех, кроме него, вползали немецкие танковые клинья.

4-я армия — окружена под Белостоком. 3-я — под Брестом. 10-я — здесь, под Гродно. Его армия. Его гибель.

— Капитан? — майор нахмурился. — Тебе плохо?

Алексей глубоко вдохнул. Воздух пах пылью, потом и страхом. Чужим страхом — тела, в котором он оказался. Капитан Воронцов боялся чего-то. Не войны — к этому были готовы все. Чего-то другого. Доноса? Провала задания? В чужой памяти мелькнули обрывки: перепалка с политруком, подозрительный взгляд комбата, письмо матери из Саратова…

Он подошёл к столу. Разложил карту. Зелёные леса, синие реки, красные стрелки — планы советского наступления на Берлин, утверждённые ещё в мае. Смех сквозь слёзы. Через шесть часов эти стрелки станут насмешкой истории.

Пальцы — его новые пальцы — дрогнули над Белостокским выступом. Треугольник земли, глубоко врезающийся в границу с Германией. Идеальная ловушка. Идеальная мишень для удара с двух флангов.

Знаю. Я знаю.

Это знание давило на виски тяжелее любой головной боли. Он видел лица — не на фотографиях в архивах, а живые. Солдаты 6-й кавалерийской дивизии, которые завтра в 08:00 получат приказ «наступать на Граево». Лётчики 10-й смешанной авиадивизии, спящие сейчас в палатках у аэродрома Домброва. Танкисты 11-й танковой дивизии, чьи БТ-7 завтра встанут колонной на дороге под Сокулкой — лёгкая добыча для «Юнкерсов».

Все они умрут. Или попадут в плен. Их имена исчезнут в списках без вести пропавших. А он — человек из будущего, с ноутбуком вместо души и кофе по утрам — сидит здесь, в сыром блиндаже, с карандашом в руке и возможностью…

Возможностью что?

Он не командир корпуса. Не начальник штаба фронта. Капитан. Мелкая сошка в огромной машине, которая уже набрала ход к катастрофе. Кто его послушает? «Товарищ генерал, я из 2024 года, завтра Гитлер нападёт». Пуля в затылок — и правильно сделают. С сумасшедшим не церемонятся.

Но…

Он потянулся к телефону. Чёрный аппарат с медной ручкой-колокольчиком. Рядом — бланк директивы №1, которую Жуков подпишет через два часа. «Не поддаваться на провокации… не открывать огонь без особого приказа…»

Этот приказ станет смертным приговором для тысяч.

Алексей схватил карандаш. И замер.

Что, если изменить одну цифру в донесении? Перенаправить один батальон с дороги на Сокулку? Отправить радиограмму в Домброву: «Перевести авиацию на запасные площадки»?

История не прощает вмешательств. Каждое спасение требует жертвы. Спасёшь батальон под Гродно — погибнет полк под Брестом. Отменишь приказ — вызовешь подозрение у НКВД. А подозрение в июне 1941 года — это не допрос. Это расстрел без суда.

За окном прокричала сова. Ночь была тихой, мирной, почти летней. В Москве сейчас, наверное, танцуют в «Савойе». В Ленинграде — белые ночи. В Берлине Гитлер подписывает последний приказ к операции «Барбаросса».

А он, Алексей Волков из 2024 года, сидит в теле капитана Воронцова и держит в руках карандаш, которым может перечеркнуть судьбу тысяч людей.

Или отправить их всех на верную смерть.

Он посмотрел на часы — старые, с кремовым циферблатом. 23:53.

Шесть часов до апокалипса.

И ни одной души, которой можно было бы сказать правду.

Алексей положил карандаш на карту. Рядом с Белостокским выступом. И начал писать — не приказ, не донесение. Просто цифры. Координаты. Время. Названия деревень, где завтра сомкнутся кольца окружения.

Пусть это будет его исповедью. Или завещанием.

За спиной скрипнула дверь.

— Воронцов! — голос майора стал резче. — Ты чего там чертишь? Добровольский ждёт карту. И не вздумай ставить свои пометки — сам знаешь, как к этому относится начштаба.

Алексей медленно накрыл лист чистым бланком.

— Сейчас донесу, товарищ майор.

Он встал. Ноги уже не дрожали. Тело капитана Воронцова принимало чужое сознание — или сознание приспосабливалось к телу. В груди больше не было льда. Была тяжесть. Тяжесть знания, которое нельзя передать. Тяжесть выбора, который предстоит сделать до рассвета.

Он взял карту. И направился к двери.

За час до полуночи 22 июня 1941 года капитан штаба 10-й армии Алексей Воронцов вышел из блиндажа в тёплую июньскую ночь. Над головой сияли звёзды — те же самые, что видел историк Алексей Волков из Москвы за день до… до того, как всё изменилось.

Он не знал, как это произошло. Не знал, почему именно он. Не знал, выживет ли до утра.

Но он знал одно: эту ночь он не проспит. И первый приказ, который он отменит, будет стоить ему свободы. Или жизни.

А может — спасёт тех, кто должен был погибнуть до обеда.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.