Попаданец. Я переиграл 1941. Глава 2

Коридор штаба тянулся, как тоннель в преисподнюю. Алексей шёл, прижимая к груди карту, и чувствовал, как чужая память тела вплетается в его сознание — не как воспоминания, а как рефлексы. Левая нога чуть подволакивалась после зимней контузии под Белостоком. Правая рука сама тянулась к кобуре при каждом скрипе двери. И где-то глубоко, в подкорке капитана Воронцова, жил страх перед политруком Добровольским — худощавым мужчиной с глазами цвета мокрого асфальта и привычкой стучать карандашом по столу перед доносом.

Штаб 10-й армии размещался в бывшем польском костёле, реквизированном после сентября 1939-го. Своды подпирали стропила, на стенах ещё виднелись следы сбитых распятий, а алтарь превратили в командный пункт — карта Западного фронта висела точно на месте, где прежде висел Христос.

Добровольский сидел за столом из дубовых досок, сложенных на ящиках с патронами. Перед ним лежала телеграмма. Алексей узнал бланк ещё из коридора — синяя каемка, герб РККА в углу. Москва. Ставка. Жуков.

— Воронцов, — политрук не поднял глаз. — Садись. Или, нет — стой. Так лучше.

Алексей замер по стойке «смирно». Сердце колотилось не от страха — от времени. 00:17. Пять часов сорок три минуты до первого взрыва.

— Получена директива из Москвы, — Добровольский поднял лист. Голос был ровным, но в уголках губ дрожала нервная судорога. — Слушай внимательно. Это секретно-особый.

Он прочёл. Текст был знаком каждому историку Великой Отечественной — директива №1 от 22 июня 1941 года, 00:30 по московскому времени. «В связи с провокационными действиями немецко-фашистских войск… не поддаваться ни на какие провокации… не открывать огонь без особого приказа…»

Алексей слушал и чувствовал, как внутри него что-то леденеет. Каждое слово — приговор. Каждая фраза — билет в котёл. «Не открывать огонь» в 03:15, когда немецкие бомбардировщики уже будут над аэродромами. «Не поддаваться на провокации» в 04:00, когда танковые дивизии Гудерьяна прорвут границу под Гродно. «Особый приказ» — который придёт слишком поздно, когда связь будет разорвана, а штабы — разбиты.

— Понял? — Добровольский отложил телеграмму. — Доносить командиру корпуса. И составить распоряжение для всех частей армии. К утру — на стол генералу.

— Товарищ политрук… — голос сорвался. Алексей прочистил горло, пытаясь найти интонации капитана Воронцова — сдержанного, немного сухого. — Разрешите вопрос?

Добровольский поднял бровь. В его глазах мелькнуло что-то — не подозрение ещё, но настороженность. Капитан Воронцов не задавал вопросов. Он выполнял.

— Говори.

— Если… если немцы атакуют до получения «особого приказа»? Наши пограничные части…

— Не атакуют, — отрезал политрук. — Это провокация. Английская или польская эмиграция. Гитлер не посмеет. У Сталина есть договор.

Пакт Молотова-Риббентропа. Разделённая Польша. Взаимные гарантии.

Алексей сжал челюсти. Он знал, что через три часа Риббентроп лично позвонит советскому послу Шмидту и сообщит, что Германия «вынуждена» начать военные действия из-за «советской агрессии». Ложь, приготовленная заранее. Как и этот приказ — приказ не стрелять в лицо убийце.

— Товарищ политрук, — он сделал шаг вперёд. — На границе замечено усиление разведки. Немецкие самолёты-разведчики каждые два часа. Наши дивизии стоят в лагерях, а не в окопах. Если ударят…

— Капитан! — Добровольский встал. Стул громыхнул о каменный пол. — Ты сомневаешься в оценке Ставки? В линии партии?

Воздух в комнате стал гуще. Алексей почувствовал холодок на затылке — не от сквозняка из разбитого окна, а от осознания: он уже на грани. Одно неверное слово — и его упрячут в карцер как паникёра. Или хуже — как «вредителя».

— Нет, товарищ политрук. Я… я думаю о выполнении приказа.

— Вот и думай. Но не вслух. — Добровольский сел, снова взял карандаш. Стук. Стук. Стук по столу. — Распоряжение к трём часам. И чтобы ни слова лишнего. Понял?

— Так точно.

Алексей развернулся и вышел. За спиной — стук карандаша. Стук. Стук. Стук. Как обратный отсчёт.

В своём углу блиндажа он разложил карту на ящике с противогазами. Руки дрожали — теперь уже не от шока, а от ярости. Чистой, ледяной ярости историка, который видел документы архивов НКВД, читал воспоминания выживших, знал цифры: 1200 советских самолётов уничтожено на земле в первые часы. 300 тысяч пленных под Белостоком. 450 тысяч — под Минском.

И всё это — потому что солдаты не имели права стрелять в ответ.

Он схватил карандаш. И замер.

Что я могу сделать?

Не отменить директиву — это невозможно. Не предупредить Сталина — его сочтут сумасшедшим или немецким шпионом. Но…

Его взгляд упал на бланк оперативного приказа для 6-й кавалерийской дивизии. Завтра в 08:00 им прикажут атаковать Граево — прямо в челюсти 9-й танковой дивизии Гудерьяна. Дивизия будет уничтожена к полудню. Командир — генерал Никитин — попадёт в плен и умрёт в концлагере.

Алексей взял чистый лист. Начал писать — не приказ, а «дополнение к боевому расписанию». Мелочь. Пустяк. «В случае обнаружения крупных мотомеханизированных колонн противника — отойти к рубежу реки Неман, занять оборону». Никакого упоминания Гитлера. Никакой паники. Просто… предосторожность.

Он подписал — «Капитан Воронцов». И тут же замер.

Подпись. Дата. 22 июня 00:47.

Если это найдут — если свяжут с будущими событиями — его сочтут пророком. А пророков в НКВД не любили. Их расстреливали как шпионов с «заранее полученной информацией».

Он смял лист. Бросил в печку. Пламя вспыхнуло — и сожрало первое спасение.

Но руки не опустились. Он взял новый лист. И написал иначе:

«Для проверки готовности частей к действиям в условиях ограниченной видимости (ночная тревога) приказать 13-му истребительному авиаполку 10 июня 1941 г. перевести 30% самолётов на запасные площадки к 05:00 22 июня».

Дата — 10 июня. Старая. Забытая. Никто не проверит. А «ограниченная видимость» — официальный термин. Никакой паники. Просто учения.

Он запечатал конверт. Надписал: «Начальнику 13-го истребительного авиаполка». И положил в папку для срочных донесений.

Одно спасение. Тридцать самолётов. Может, больше. Может — меньше. Но хоть что-то.

За окном начало светлеть. Не рассвет ещё — всего лишь серость за стёклами. 02:10.

Алексей подошёл к телефону. Чёрный аппарат с медной трубкой. Рядом — список номеров. Штаб корпуса. Штаб фронта. Погранотряд «Сопоцкин».

Он снял трубку. Набрал номер погранотряда.

— Слушаю, — хриплый голос дежурного.

— Штаб 10-й армии. Капитан Воронцов. Передайте командиру: усилить наблюдение на участке Сопоцкин—Бжезина. Особое внимание — лесным дорогам.

— Есть усилить наблюдение…

— И… — Алексей замялся. Одно слово. Одно лишнее слово — и всё. — И подготовить рацию к работе с 03:00. На всякий случай.

Он положил трубку. Сердце колотилось. Он нарушил приказ. Не отменил директиву №1 — но создал лазейку. Щель, через которую кто-то может проскользнуть.

Это не героизм. Это трусость. Я не спасаю армию — я спасаю несколько десятков людей. Чтобы загладить свою вину за то, что не могу спасти всех.

Он подошёл к умывальнику. Умылся холодной водой. В зеркале отражалось лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Но взгляд изменился. Исчезла растерянность. Появилось что-то новое — тяжёлое, почти чужое. Взгляд человека, который знает будущее и несёт за него ответственность.

За дверью раздался гул. Сначала тихий — как отдалённый гром. Потом нарастающий. Моторы. Много моторов.

03:07.

Алексей бросился к окну. Небо на западе ещё было тёмным — но в глубине, за горизонтом, вспыхнули первые всполохи. Не молнии. Взрывы.

Аэродром Домброва. Первый удар.

Он схватил бинокль. В бинокле — ничего. Только тёмное небо. Но гул становился громче. И в нём уже слышался характерный вой — не наших бомбардировщиков. Юнкерсы. «Хейнкели».

Дверь распахнулась. Ворвался майор с соседнего стола — лицо белое, глаза дикие.

— Воронцов! Ты слышишь?! Это… это же…

— Война, — тихо сказал Алексей. — Началась война.

— Но приказ! Директива! Мы не имеем права…

— Забудь директиву, — Алексей схватил телефон. — Сейчас будем звонить всем. И молиться, чтобы кто-то успел.

Он набрал номер штаба корпуса. Гудки. Гудки. Гудки. Связь мертва.

Номер авиаполка. То же самое.

Погранотряд Сопоцкин — короткие гудки. Перегружено. Или разбито.

Алексей опустил трубку. За окном небо начало розоветь — не от рассвета. От пожаров.

Он подошёл к карте. У Белостока — ничего. У Бреста — тишина. Но он знал: кольца уже сомкнулись. Невидимые, но настоящие. И в них — сотни тысяч солдат, которые ещё не знают, что обречены.

Добровольский ворвался в блиндаж — без фуражки, с пистолетом в руке.

— Воронцов! Ты знал?! Ты знал, что будет?!

Алексей медленно повернулся.

— Я предупреждал.

— Ты?! Ты?! — политрук схватил его за гимнастёрку. — Ты что-то знал! Я видел твои глаза! Ты знал!

— Отпусти, товарищ политрук, — Алексей не сопротивлялся. — Сейчас не время.

Добровольский замер. В его глазах — не только ярость. Страх. И что-то ещё… понимание?

Он отпустил. Отступил на шаг.

— Ты первый, кто предупредил, — прошептал он. — Почему?

Алексей посмотрел на карту. На Белостокский выступ. На кольца, которые уже сжимались.

— Потому что я видел это во сне.

И впервые за эту ночь он сказал почти правду.

За окном грянул взрыв — ближе, чем предыдущие. Стёкла задребезжали. Где-то закричали люди.

Война пришла.

А он — человек из будущего с карандашом в руке и совестью на плечах — стоял перед выбором: спасать тех, кого можно, зная, что за каждое спасение придётся платить. Или молча смотреть, как история повторяет свою кровавую ошибку.

Он взял карандаш. И начал писать новый приказ.

Первый из многих.
Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.