Случай на Крайнем Севере 1

Жили они на краю света, где за окном чаще бушевало, чем стихало. Их хрущевку, приткнувшуюся к заполярному поселку, ветер облизывал длинными ледяными языками, словно пробуя на вкус. Марина, которую Лёха в сердцах звал «толстушкой» или «пышкой», а в моменты нежности — «мой теплый вальяжный котик», относилась к холоду философски. Ее тело, обильное и мягкое, было ее личной печкой, системой выживания. Она говорила, что в ней запасено летнее солнце на черный полярный день.

Но тот день был не черным, а белым-белым от воя и колючей снежной пыли. Мороз, по прогнозу, перевалил за минус сорок, и ветер донимал так, что казалось, воздух вот-вот расколется, как стекло. Кончился хлеб, колбаса и самый дешевый шоколад — главное топливо для Марининой души. Лёха, собиравшийся на смену в котельную, уговаривал перетерпеть.

«Да я мигом! — отмахнулась она, натягивая поверх двух свитеров меховой пуховик, похожий на саркофаг. — Моя прослойка меня согреет».

Дорога в магазин, обычно пятиминутная, превратилась в экспедицию. Ветер бил в лицо, залеплял глаза, пробирался сквозь все застежки и манжеты. Марина, уткнувшись в красный шарф, упрямо шла вперед, чувствуя, как холод начинает побеждать. Он пробил оборону. Сначала щипал щеки, потом заползал за шиворот, и наконец, нашел ее главную, уязвимую точку. Тонкая ткань джинсов, казалось, испарилась. Сквозь плотные колготки и белье ледяное жало впивалось прямо в мягкие, пышные округлости, которые она так любила и так часто стеснялась.

В магазине она оттаяла на минуту, но обратный путь был адом. Мороз, познакомившись с ее уязвимостью, атаковал уже целенаправленно. Казалось, не две полушария, а два ледяных айсберга приклеились к ней ниже спины. Они не чувствовались, они жгли ледяным огнем, были тяжелыми и чужими.

Она ввалилась в квартиру, едва повернув ключ. Снег с нее сыпался комьями, лицо было белым, глаза выпучены.

Лёха, уже одетый, метался в прихожей. «Ну что, пышка? Долго же ты…»

Она не дала ему договорить. Губы ее дрожали, но не от холода, а от беспомощной ярости. Она скинула пуховик, который упал с глухим стуком, расстегнула джинсы и, спустив их вместе с колготками до середины бедер, повалилась на старый скрипучий диван животом вниз.

— Лёх… — голос ее был приглушенным, уткнувшись в подушку. — Все. Кранты. Конкретно.

— Что? Что случилось? — он бросился к ней, на лице — испуг.

— Она… она замерзла. Совсем. Отваливается. Не чувствую, — Марина всхлипнула, и это был смешной и жалкий звук. — Не уйду отсюда, пока не отогреется. Выше пояса я еще человек, а ниже — два куска полярного льда.

Лёха замер, глядя на эту мощную, вдруг ставшую такой беспомощной натуру, на обнаженную кожу, которая даже выглядела необычно бледной и «гусиной». Потом фыркнул. Фырканье перешло в смех — не злой, а теплый, от сердца, которое таяло быстрее, чем ее озябшие прелести.

— Ну ты даешь, Марюха! Целый арктический ледник в виде жопы принесла! — Он сел на край дивана, снял толстый свитер, остался в простой фланелевой рубахе.

— Не смейся! Грей! — скомандовала она, брыкаясь ногами. — Руками! Быстро! Теплом человеческим! У тебя же руки, как печки!

Лёха вздохнул, потер ладони друг о друга до жара и осторожно, почти благоговейно, приложил их к ее замерзшей коже. Она ахнула — от контраста. Сначала его прикосновение было обжигающим, почти болезненным. Потом холод начал отступать, сдавая позиции сантиметр за сантиметром, уступая теплу.

Он молча растирал ей спину, ягодицы, бедра, согревая не только теплом рук, но и теплом своего дыхания. В комнате было тихо, только где-то за окном  завывал ветер. Марина постепенно раскисла, перестала хныкать, ее дыхание стало ровным и глубоким.

— Ну что? Оттаиваешь, айсберг? — спросил он наконец, его руки замедлили движение, уже не растирали, а просто лежали, согревая.

— Ммм… Еще чуть-чуть. Там, в глубине, еще холодно. — Она повернула голову. Глаза были влажными, но теперь от благодарности. — Представляешь, иду я… а она у меня сначала замерзла, потом онемела, а потом вообще как будто отвалилась и осталась где-то там, в сугробе. Думала, донесу до дома только верхнюю половину.

Лёха снова тихо рассмеялся, лег рядом, обнял ее за талию, прижался лицом к ее спине.

— Дура ты моя пышная. Больше никуда одна в такую погоду. Будешь дома сидеть, на моих макаронах. А эту… эту твою вселенскую мягкость буду греть исключительно я. Она теперь объект стратегического значения.

Мороз за окном становился все яростнее, словно пытаясь достать их сквозь стены. Но тут, на старом диване, под грубым байковым одеялом, которое Лёха натянул на них обоих, разворачивалась своя вселенная. Вселенная, где главным источником тепла была не печка, а щедрая, оттаявшая плоть и смех, растапливающий любой лед. Марина наконец перевернулась на бок и притянула его к себе, к своей уже по-настоящему теплой, живой, никуда не отваливающейся мягкости.

«Согрелся?» — прошептала она ему в губы.

«Да уж», — ответил он, и больше слов не было нужно. На Крайнем Севере они выживали теплом, которое дарили друг другу. И этого, как выяснилось, было достаточно, чтобы пережить любую вьюгу.