Храм

Марк ступил на холодный камень. Воздух внутри был плотным, пах ладаном и старой пылью. Сквозь высокое, узкое окно пробивался луч света, выхватывая из темноты одинокую колонну. На ее шершавой поверхности застыли капли воска.
В углу, на низком деревянном стуле, сидела женщина. Ее волосы, цвета пепла, рассыпались по плечам. Она не двигалась, ее взгляд был устремлен в точку на полу. Рядом с ней лежала старая, потертая сумка. Из нее торчала ручка.
Марк пошел дальше. Звук его шагов тонул в гулкой тишине. В следующей нише стоял мужчина. Широкие плечи, сбитые кулаки. Он что-то шептал, его губы двигались беззвучно. На лбу проступила вена. Он прижал ладони к стене, будто искал в камне тепло.
Марк обошел его. За алтарем висело зеркало. Край его был позеленевшим, а серебряная рама почернела от времени. Марк посмотрел в него. Оттуда на него смотрел он сам. Те же глаза. Та же складка у рта. Только фон за отражением был другим — не темный храм, а залитый солнцем луг. И чья-то рука, не его рука, погладила отражение по волосам. Легкое касание, которого Марк не почувствовал.
Он отошел от зеркала.
Дальше, у подножия древней статуи, сидел еще один человек. Молодой, с ясными, почти детскими глазами. Но его рот открывался, и из него вылетали слова. Громкие, резкие, грязные. Каждое слово было как удар камня о пол. Но лицо его светилось. Ни тени злобы, ни тени обиды. Просто светлое, нетронутое лицо, из которого вырывался поток брани. Он смотрел прямо на Марка, не мигая.
Марк прошел мимо. Он поднялся по нескольким ступеням, ведущим к небольшому балкончику. Оттуда был виден весь храм. Женщина все так же сидела. Мужчина все так же прижимался к стене. Матершинник продолжал извергать слова, его светлое лицо поворачивалось из стороны в сторону, словно он говорил со всеми стенами сразу.
С балкона Марк снова увидел зеркало. В нем снова было его отражение. Оно улыбнулось. Медленно. Спокойно. Уголки губ поползли вверх, обнажая зубы. Глаза отражения остались прежними. Взгляд Марка в реальном мире не изменился. Улыбка в зеркале стала шире. Она не была его улыбкой. Рука отражения медленно поднялась и коснулась груди. Там, где у Марка билось сердце.
Марк спустился. Он вышел из храма. За его спиной двери не было. Только голая каменная стена, такая же древняя и безмолвная, как и внутри. Солнце слепило глаза. В воздухе пахло пылью и сухой травой.

Марк шагнул в высокую траву. Стебли цеплялись за джинсы, оставляя на ткани желтую пыльцу. Кузнечики разлетались в стороны, чеканя сухой ритм. Над головой висел коршун, застыв в потоке воздуха.
Марк прошел сотню шагов и обернулся.
Стены храма не исчезли. Серый камень возвышался посреди луга, не отбрасывая тени. Двери по-прежнему не было, но из монолитной кладки доносился знакомый голос. Резкие, хриплые слова — те самые, грязные и ясные — просачивались сквозь камень, смешиваясь со стрекотом насекомых.
Марк прибавил шагу. Трава под ногами стала гуще, она пахла медом и перегретой землей. Он видел впереди свою калитку, покосившийся почтовый ящик и старую яблоню. Но боковым зрением он продолжал видеть колонны. Они плыли параллельно ему, вырастая прямо из клевера.
Он дошел до порога дома. На крыльце стояло эмалированное ведро с дождевой водой. Марк наклонился и зачерпнул воду ладонями. Она была ледяной.
В зеркальной глади ведра он увидел свое лицо.
Рядом с его головой в воде отражался свод храма. Тот самый луч света из узкого окна теперь падал Марку на затылок в отражении.
Марк поднял голову. Над ним было только чистое небо.
Он вошел в дом и толкнул дверь в спальню. На кровати сидел тот самый мужчина со сбитыми кулаками. Его ладони лежали на одеяле, тяжелые, как булыжники. Он молчал, глядя на свои пальцы.
Марк прошел к шкафу. Он открыл створку, на внутренней стороне которой висело ростовое зеркало. Марк замер.
В зеркале не было шкафа. Там был залитый солнцем луг. По этому лугу шел человек, в точности похожий на Марка. Тот, другой Марк, нес в руках старую потертую сумку, которая раньше лежала у ног женщины в храме. Отражение остановилось, поставило сумку на траву и посмотрело Марку в глаза.
Из глубины дома, там, где должна была быть кухня, снова донеслась брань. Громкая, отчетливая, торжествующая. Светлая.
Марк сел на пол. Под его пальцами была не паркетная доска, а холодный, влажный мох, пробивающийся сквозь трещины в камне.

Марк встал и пошел на кухню. Пол под ногами чередовался: полоса сухого дерева, полоса ледяного камня.
На плите стоял чайник. Марк чиркнул спичкой. Пламя вспыхнуло синим, но тепла не дало. Он наполнил чайник водой из крана. Струя ударилась о дно с металлическим звоном, который эхом раскатился под высокими сводами, где-то высоко над потолком кухни.
В углу у холодильника стоял матершинник. Его светлое лицо сияло в сумерках, как начищенная монета. Он бережно держал в руках кухонное полотенце и вытирал им невидимую тарелку.
— Ссука, — нежно произнес он, глядя в окно. — Какая же херня прекрасная.
Он улыбнулся Марку. В этой улыбке не было издевки. Только факт.
Марк достал из шкафчика кружку. На дне кружки лежала засохшая муха. Он вытряхнул ее в раковину.
В этот момент рука отражения из зеркала в спальне снова коснулась его плеча. Теперь Марк почувствовал это. Касание было весомым, теплым и пахло грозой. Марк не обернулся. Он насыпал заварку.
За кухонным столом сидела женщина из храма. Она чистила картошку. Кожура спиралью падала на линолеум, но, не долетая до него, превращалась в серый пепел. Марк поставил перед ней кружку с водой. Женщина подняла голову. Ее глаза были пустыми и огромными, как два колодца. Она не поблагодарила. Она просто взяла кружку и сделала глоток.
Марк сел напротив. На столе лежала сегодняшняя газета. Заголовок гласил о курсе валют и погоде на выходные. Марк провел пальцем по буквам. Буквы под подушечкой пальца начали осыпаться, превращаясь в черных муравьев. Они разбегались по столу, выстраиваясь в узоры, напоминающие трещины на старых иконах.
Смысл не приходил в виде слов. Он входил в Марка вместе с запахом кипящей воды и звуком мата, который теперь казался чище любой молитвы.
Марк понял: дома больше нет. Храма тоже нет. Есть только этот момент, где картофельная кожура становится пеплом, а брань — светом.
Он взял нож и начал помогать женщине. Лезвие входило в плод с хрустом. Марк смотрел на свои руки. На правой руке шрам был старым и белым. На левой руке — той, что была в отражении — шрама не было. Но обе руки одинаково чувствовали холод стали.
За окном кукарекал петух, но звук доносился откуда-то из-под земли.

Марк подошел к окну и прижал лоб к стеклу. Стекло было теплым снаружи и покрыто инеем изнутри, из комнаты.
Сад был на месте. Старая яблоня скрутила ветви, готовясь к осени. Но сквозь кору дерева, как сквозь тонкую кальку, просвечивал позвоночник. Мощный, костяной столб уходил в землю, и Марк видел, как между позвонками-сучьями пульсирует серый сок.
На заборе сидел кот. Он был неподвижен. Его тень на траве жила своей жизнью: она ловила невидимых бабочек, вытягивалась и скалилась, хотя сам кот даже не моргал.
— Гляди, бл*дь, красота какая, — негромко раздалось за спиной.
Матершинник стоял рядом, облокотившись на подоконник. Его сияющее лицо отражалось в стекле, накладываясь на крону яблони.
— Всё на месте, и всё не там, — добавил он, и в этом «не там» было столько покоя, что Марк перестал сжимать кулаки.
В центре сада, там, где Марк весной вкопал скамейку, теперь стояла купель. Она была высечена из того же серого камня, что и стены храма. Вода в ней стояла неподвижно, зеркалом отражая небо, но в этом небе в саду плыли два солнца. Одно — привычное, желтое, слепящее. Второе — черное, холодное, вокруг которого вращались птицы.
Марк увидел себя в саду.
Тот, другой Марк, вышел из-за яблони. Он был бос. В руках он держал ту самую чашку с чаем, которую Марк только что оставил на кухне. Другой Марк подошел к купели и вылил чай в воду. Поверхность вспыхнула серебром.
Настоящий Марк почувствовал вкус чая во рту — терпкий, с привкусом бергамота и мокрого камня.
Женщина с пепельными волосами теперь стояла в саду под яблоней. Она подняла руку и сорвала плод. Яблоко в ее пальцах стало прозрачным, обнажив мелкие, как бисер, семена. Она не ела его. Она просто держала его на ладони, и Марк чувствовал тяжесть этого фрукта в своей собственной руке.
Грань между «здесь» и «там» истончилась до звука. Марк слышал, как растет трава — это был низкий, гудящий звук, похожий на церковный хорал.
Он понял: сад не просто рос за окном. Сад был частью его легких. С каждым вдохом Марка ветви яблони чуть шевелились. С каждым выдохом — кот на заборе прикрывал глаза.
— Не объясняй, — прошептал Марк самому себе.
Стекло под его лбом дрогнуло и исчезло. Воздух сада хлынул в кухню, принося запах ладана и навоза. Марк шагнул вперед, прямо через оконную раму, не разбивая ее. Ноги коснулись одновременно мягкого ворса ковра и колючего чертополоха.
Он обернулся. В окне его дома, в уютном свете кухонной лампы, сидел матершинник со светлым лицом и допивал его чай. Он помахал Марку рукой — той самой рукой со шрамом-полумесяцем.

Марк вернулся к столу. Там лежала книга. Она была пустой, ее переплет отливал неестественной, кричащей краснотой, будто в бумагу закатали свежую кровь. Марк открыл ее.
Мысли больше не гудели в голове — они потекли по предплечьям, черными каплями сорвались с пальцев на белизну страниц. Тысячи мелких букв-муравьев засуетились, выстраиваясь в ровные, правильные строки. Они объясняли всё: почему ушла мать, зачем болит старый шрам, в чем секрет света на лице матершинника.
Марк смотрел на этот копошащийся текст с тошнотой. Он набрал в легкие воздуха и с силой дунул. Буквы посыпались со страниц черной пылью, пачкая скатерть.
— В вас нет смысла, — произнес он. Голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.
Он схватил красную книгу и швырнул ее в открытое окно. Она пролетела мимо яблони, ярко вспыхнув на фоне зелени, и исчезла в траве.
Марк вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть запах реки, но за спиной раздался хлопок. Красная книга лежала у его пяток. Она дергалась, корешок выгибался, как спина рассерженной кошки. Марк пошел к калитке — книга поползла следом, шурша страницами по гравию. Он побежал.
Храм должен был быть здесь, сразу за поворотом, где луг переходит в рощу. Марк ворвался на поляну, тяжело дыша.
Пусто.
Только примятая трава и запах озона. Ни камня, ни сводов, ни безмолвной женщины. Только красная книга, влетевшая на поляну следом за ним. Она подпрыгнула, раскрылась в воздухе и начала вибрировать. Из бумажных недр вырвался хриплый, яростный крик, похожий на скрежет металла:
— Объясняй! Объясняй! Объясняй!
Слова вылетали из нее физически осязаемыми сгустками. Марк резко развернулся, вытянул руки, чтобы схватить, разорвать, уничтожить этот вопль, но пальцы сомкнулись на пустоте. Книга растворилась, оставив в воздухе лишь слабый запах типографской краски.
Наступил час безмолвия.
Марк шел к реке. Его походка была неторопливой. Мимо проносились кадры: вот он маленький плачет над разбитой коленкой, вот он целует чьи-то холодные губы, вот он пишет свои старые, «умные» романы. Все эти события мелькали рядом, как муравьи на тех страницах. Он не смотрел. Он чувствовал шум ветра и тишину внутри этого шума.
Река была широкой и темной. На берегу, на перевернутой лодке, сидел старик. На нем была выцветшая рубаха, а в руках — сухая ивовая ветка. Он чертил ею на песке круги.
Марк подошел и сел на песок рядом. Старик не повернул головы.
— Течет? — спросил Марк, глядя на воду.
— Смывает, — ответил старик.
— Книга требовала слов.
— Требует — значит, пустая.
— Храм исчез.
— Врос.
— Куда?
— В ребра. Чувствуешь?
— Тяжело.
— Живи.
Старик поднял ветку и протянул ее Марку.
— Бросай.
Марк взял ветку. Она была легкой, почти невесомой. Он размахнулся и швырнул ее в самую середину течения. Ветка коснулась воды, и на мгновение река остановилась.
— Видишь? — спросил старик.
— Вижу.
— Не говори.
— Знаю.
Старик встал, отряхнул ладони от песка и пошел прочь по воде, не проваливаясь, просто переставляя ноги по зыбкой глади.
— Иди, — донеслось от середины реки.
Марк встал. Он больше не оглядывался на дом. Он не искал храм. Он просто сделал шаг в воду.

Марк вошел в реку. Вода обхватила щиколотки, затем колени, но холода не было — только плотность бытия. С каждым шагом тяжесть в ребрах, о которой говорил старик, становилась опорой. Храм внутри него расправлял свои невидимые своды, сопрягаясь с ритмом течения.
Он обернулся в последний раз. На берегу, у самой кромки воды, стоял матершинник со своим сияющим лицом. Он поднял руку в прощальном жесте и выкрикнул что-то резкое, грязное и бесконечно доброе. Звук долетел до середины реки и превратился в чистый звон колокола.
Марк закрыл глаза и оттолкнулся от дна.
Больше не было нужды в словах, сюжетах и красных книгах. Было только движение воды, свет, проходящий сквозь закрытые веки, и великое, окончательное безмолвие, которое и было ответом на всё.

Это был путь от попытки объяснить мир к чести просто в нем присутствовать.