Вечный жид

В этот день Пахомыч с женой всегда ездили на кладбище: день рождения его отца совпадал с днём смерти её матери. Могилки были далеко друг от друга: их разделяла добрая пара километров. Но они, ещё полные сил, не считали это расстояние чем-то труднопреодолимым. Что такое – пара километров? Так и ходили из года в год: то на одну – всплакнуть, то на другую – повздыхать. А потом машину купили – так и вообще про эти километры забыли.
А потом жены не стало. По злой иронии судьбы – в день рождения его матери. И теперь Пахомыч дважды в год приезжал на кладбище один. Оставлял машину, и, пока еще были силы, ходил пешком. Сначала – к родительской могиле, а потом – к могилам жены и тёщи.
Конечно, ему было с кем разделить эту скорбную дорогу. Дети были, внуки... И иногда они ездили на кладбище вместе с Пахомычем. Но только не в эти дни. Эти дни он не хотел делить ни с кем. Сам не зная почему, он воспринимал эти посещения, как своеобразные свидания. Да, это звучало несколько кощунственно, но именно, как свидания. А на свидания не ходят с сопровождающими…

Вот и сегодня он приехал на кладбище, оставил машину на подъездной дорожке и пошёл к родительским могилкам. Положил цветы, собрал нападавшие ветки, посидел на старой, разваливающейся скамейке, покурил, повздыхал, да и побрёл обратно. Он давно не ходил от одних могилок к другим пешком: сил на это уже не было. Возраст, здоровье… Но, если честно, не это было главным: просто на всём протяжении пути Пахомыч должен был о чём-то думать. Не мог он не думать. Так что, думать приходилось. А о чём? Вот! Желательно, о чём-то благостном: вот ведь, побывал у родителей, мысленно пообщался… А думать ни о чём не хотелось. Ни о благостном, ни о грустном. О благостном как-то не получалось, а о грустном… Пара километров грустных мыслей для него было уже много.

До подъездной дорожки надо было пройти всего-то метров сто. Поначалу Пахомыч зашагал бодро, но уже метров через двадцать дыхание сбилось, и сердце начало совершать в груди какие-то прыжки.
«Вот ведь! – подумал Пахомыч, – Как-то некстати это…»
Он остановился и оперся на близстоящий памятник.
– Эй, ты!
Пахомыч обернулся. Метрах в двух от него стоял какой-то мужик с лопатой в одной руке и стаканом в другой.
– Эй, ты! – продолжил мужик. – Ты чего тут чужие памятники лапаешь? Тебе чего тут: музей что ли?
«Причём тут музей?» – машинально подумал Пахомыч. А мужик не успокаивался:
– Шёл себе, ну, и иди. Тута супруга моя захоронена! Так что, неча на памятник опираться!
Пахомыч не хотел скандалить. Именно сейчас скандалить ему хотелось меньше всего.
– Сердце прихватило, – извиняющимся тоном сказал Пахомыч. –
Я сейчас, минутку постою и уйду.
Но мужик не слушал.
– Сердце у него, видите ли, прихватило! Ты бы пил меньше, ничего бы не прихватывало!
Пахомыч возмутился.
– Я не пью, – сказал он. – Тем более, за рулём! А ты…
И тут Пахомыч вспомнил легенду об Агасфере. Он убрал руку с памятника и посмотрел на мужика:
– Ты за грубость свою и чёрствость будешь вечно скитаться по Земле, – придавая пафос голосу, сказал Пахомыч. – И вечно ждать моего появления на этой тропинке. Я вернусь сюда через полгода. Если покаешься в словах своих, прощу.
И, грустно усмехнувшись, побрёл по тропке дальше, к машине.

Мужик, похоже, ничего не понял. Да и вряд ли он когда-либо слышал об Агасфере. Но сказанное Пахомычем его, похоже, насторожило.
– Эй! – закричал он. – Чего это я тебя тут ждать должен?

Пахомыч не ответил. Он шёл к машине, грустно думая, что история не зря хранится в памяти у поколений. Она повторяется. В том или ином виде, но повторяется всегда.
Он сел за руль, завёл машину и медленно повёл её по направлению к своей Голгофе…