Предел человеческий

В избе пахло хлебом и сухой золой. Печь дышала ровно, негромко, как большое тёмное животное, насытившееся и притихшее к ночи. В топке чернела глубина — густая, спокойная. Оранжевые угли уже подёрнулись серой кожицей, и только в самой глубине, если приглядеться, что-то едва заметно колыхалось.

Лопатин присел на корточки, посмотрел внутрь.
Чернота была покорной.
Он даже усмехнулся — тепло держит.

— Готово, — сказал он себе тихо.

Чугунная заслонка вошла в паз с коротким звоном. Он провёл ладонью по печи — тёплая, надёжная. В доме было хорошо. За занавеской ровно сопели Васька и Дуняшка, Наталья повернулась во сне, скрипнула кровать.

Он оделся, вышел к соседу — разговор о покосе, о сбруе, о пустяках, которые днём кажутся важными, а ночью — просто словами.

Возвращался он уже за полночь. Снег скрипел под валенками звонко, бодро. Мороз был чистый, ясный. Звёзды висели высоко, спокойно.

В сенях — тишина.

Он вошёл в избу и сразу почувствовал тяжесть воздуха. Жар был странный — не уютный, а вязкий, густой. Как будто печь перестаралась.

Он снял шубу.

— Натах? — позвал вполголоса.

Ответа не было.

Сверчок за печкой, который три года подряд встречал его сухим треском, молчал.

Лопатин шагнул к кровати. В темноте, не зажигая огня, нащупал край одеяла, сел. Ноги приятно гудели после мороза.

Он обнял жену.

Рука её показалась тяжёлой. Не сонной — тяжёлой.

— Замёрзла? — сказал он почти ласково и подтянул одеяло.

Она не шелохнулась.

Он коснулся Васькиной ноги. Нога лежала прямо, как чужая.

Внутри что-то остановилось. Не мысль — дыхание.

Он долго сидел так, не зажигая огня. Потом медленно поднялся. Пальцы не слушались. Спички ломались. Наконец огонёк вспыхнул.

Свет качнулся.

Лица были странные. Не бледные. Не спящие. Рты полуоткрыты, будто они хотели вдохнуть и не успели.

В избе было тихо.

И вдруг — почти беззвучно — он понял.

Не разумом. Телом.

Печь.

Он повернулся к ней.

Чёрное устье смотрело из темноты. Спокойно. Молча. Как смотрит пустота, которая ничего не объясняет.
Там, в глубине, не было пламени. Только глухая, матовая чернота.

Ему вспомнилось, как он закрыл заслонку. Как удовлетворённо провёл рукой по тёплой поверхности. Как подумал: «Чтобы тепло осталось».

Он сделал шаг назад.

Нет.

Он снова посмотрел на лица. На полуоткрытые рты. На неподвижные ресницы.

Нет.

Рука его медленно поднялась к голове. Пальцы упёрлись в виски, будто он хотел удержать мысль, не дать ей расползтись.

Я закрыл…
Я сам…
Я хотел тепла…
Я…

Слова не складывались. Они рвались, как гнилые нитки.

Глаза его расширились. Не от ужаса — от попытки вместить то, что не вмещается. Зрачки дрогнули, метнулись — к печи, к кровати, обратно к печи.

В них было не столько горе, сколько внезапное, ослепляющее понимание: враг был здесь. Не мороз. Не ночь. Не судьба.

Чёрная дыра в печи.
Тихая. Бездымная.
Он сам дал ей право.

Он хотел крикнуть — но воздух не входил. Горло сжалось. Грудь осталась пустой.

Рот раскрылся широко, неровно.

Звука не было.

Рука вцепилась в волосы. Он дёрнул, словно хотел содрать кожу, разорвать череп, вытащить оттуда эту мысль — это сделал ты.

Глаза перестали мигать.

Левый — широко раскрытый — будто всё ещё пытался найти объяснение.
Правый — уже не видел ничего, ушёл в сторону, как если бы разум отказался смотреть.

Внутри не было больше ни страха, ни слёз.

Только одна, оглушительная ясность.

Он сел на край кровати. Медленно. Осторожно. Будто боялся разбудить их.

Печь тихо остывала.

И в этом остывании было что-то страшнее крика.

Он не знал, сколько прошло времени.

Голова его была зажата между ладонями. Пальцы дрожали. Мысли больше не шли — они рвались вспышками:

Если бы…
Я же смотрел…
Там ничего не было…
Я хотел, чтобы было тепло…

И вдруг стало ясно: предел не там, где человек кричит.

Предел — там, где крик не рождается.

Где разум видит всё.
И остаётся жить с этим.