Мама, я всегда с тобой... Ей было бы 99 лет

  Сегодня моей маме День рождения...
Мои воспоминания...

Как же верно сказал мой земляк, российский писатель- Сергей Синякин, книголюб и жизнелюб, коллега по правоохранительной службе, рано ушедший в заоблачную высь:

«Путь, который нами пройден, — печален и светел, ведь он стал всего лишь воспоминанием, легкой тенью, живущей в нашей памяти, в существование которого веришь уже с трудом… С тоской понимаешь, что до нашего рассвета теперь куда дальше, чем до туманной черты горизонта, за которую садится солнце»

Казалось, что ушедшая в бездонную даль жизнь была еще вчера – так быстро она промчалась, пролетела. И успел ли ты свершить самое главное, сокровенное, задуманное тобой, с женой и детьми? А если нет? Тогда для чего мы жили, напрягались, мучились, любили, строили и писали? И вообще кто нам ответит, правильно ли мы жили? "И справиться негде и надо решать самому".

Итак, начало начал для меня, маленького малыша - это родительский домик в степном хуторке Новокиевка сталинградского края.

Мое самое первое в жизни воспоминание - я увидел жаркое солнце! Вот бегу я, маленький такой малышок. Из хаты, пахнущей травами, ее мягкого полумрака, еще полусонный. В дверях меня встречает на дворе яркое, теплое солнышко и светит-блестит в широко раскрытые глазенки мои.

Летний добрый день встречает меня. Я топаю босыми ноженятами. А впереди у дымящейся трубой печки-грубки ласково улыбаясь, глядят на меня моя молоденькая мама и бабуня Марина. И вкусно пахнет варево из чугунков на плите, и я млею в предвкушении, что меня сейчас «от пуза» накормят этим, чем-то вкуснящим и лакомым,блинами и пампушками.

Мама протягивает ко мне руки, и я с разбега плюхаясь в них. Она прижимает меня к груди: - Сынок мой, Коля…

Вот это солнце материнской заботы и любви согревало и обнадеживало меня всю жизнь.

И когда под осенним проливным ливнем на грейдерной, раскисшей дороге в сорок километров от станции Филоново до нашего дома она в кузове грузовика снимала с себя и укрывала меня, младшеклассника, своим единственным хорошим пальто. Мы ездили на попутных машинах заказывать мне в аптеке очки.
- Смотри не заболей, сынок - ты еще маленький.

Когда отдавала, мне хлопчику,последний глоток воды в бутылке и сухой пирожок в жарищу в степи при выпасе стада коров, кучи овец и хулиганистых коз:
- Ешь, тебе расти надо.

Когда тащила тяжелые мешки с зерном, а я, пацанчик, пыжился помочь ей из скудных силенок и еле подталкивал:
- Не надрывайся - еще грыжу заработаешь, успеешь.

Когда копали с ней во дворе колодец, и я, подросток, тягал с глубины тяжеленные ведра с мокрой глиной:
- Сынок, ты не устал? Отдохни, а я еще покопаю.

Да разве у меня одного ТАКАЯ мама была?! И ваша тоже, читатель...

…И сколько бы не приезжал в жизни помогать каждый год родителям, она старалась побольше работы по хозяйству взять на себя, но я уже вырос и делал все наперед, на упреждение. Теперь сам оберегая маму!

Свято выполнил свой сыновий долг, полагаю, - до самого ее последнего часа ухаживал один дома в деревне два месяца за ней, тяжело, безнадежно больной. Хотя перенес сам два инсульта (аукнулось поди 30 лет следственно-прокурорской работы), но мне было не до них.
Уходила от меня, таяла на глазах уже неходячая, почти недвижимая в постели, похудевшая моя милая, единственная мама…

Будучи при ясном уме и памяти, хотя недавно перенесла еще и инсульт, она лежа слушала мою рукопись книги о их с отцом военной были "От Сталинграда до Люксембурга..."

Написанную по рассекреченным материалам ФСБ на отца, плененного в боях под Сталинградом, прошедшего ад шести нацистских лагерей да по маминым воспоминаниям, вывезенной несовершеннолетней в Третий рейх.
В трудовом лагере г.Диффердингена они встретились с отцом после освобождения узников союзными войсками...
Она внимательно слушала текст и говорила со слабой улыбкой (ведь это была их молодость): "Все так и было. Все так"

Поглаживала рукой мои книги, вышедшие в Волгограде: "Звезда атамана Денисова" , "Тайны старых архивов", "Звени, звени , святая Русь!".
И тихо спрашивала: "Неужели, сынок, ты сам все сочинил?"

А "От Сталинграда до Люксембурга...", как я не спешил издать при живой маме, безжалостная болезнь опередила меня.
Не успела она ее подержать, перелистать страницы своей молодой жизни. Посвященная моим родителям и всем прошедшим Отечественную войну, книга была напечатана в Волгограде после их кончины.

Удивительно!Даже после ушедшие родители преподносили нам свои подарки.
Разбирая их вещи, я обнаружил фото мамы и отца в Люксембурге, Германии и Франции, где отец, как офицер советской военной миссии, занимался (и мама с ним)сборами и отправлением на Родину бывших военнопленных, угнанных в нацистские лагеря граждан, женщин и детей.
Более того, в толстой тетради нашел автобиографию и воспоминания отца, написанные им о том суровом времени. Передал их тут же младшему брату Александру, научному работнику для опубликования их в научно-исследовательском журнале.

Продолжу о больной, увядающей на моих глазах маме.
Пошли у нее, покатились капельки крови изо рта, и вытирая их платочком,она молча и с недоумением глядела на них. Я стоял рядом, смотрел на нее обреченно и только слезы по моим щекам.

У нее еще хватило сил потихоньку, по слову вымолвить: "Чего... ты плачешь,.. сынок..." И я, с искаженным от горя лицом, только молча замотал головой...

Боже, какую неоценимую помощь и заботу оказывала Рима Бушуева, прекрасный врач и близкий человек! Безотказно приходила в темной ночи и днями - такими долгими, мучительными для нас с мучающейся от болей мамой.
Под конец сказала, жалеючи:" Дядь Коль, у Вас одни глаза остались."

Как могла, помогала соседка, Лиля Демчик, опекающая такую же больную мать. Не забывала навещать уважаемая учительница Раиса Иосифовна Рубан, да и многие хуторяне, среди которых прошла трудовая жизнь моей мамы-крестьянки… Приезжала из Волгограда на помощь жена Рая.
Слали слова поддержки по Интернету, телефону многие добрые люди….
И я вас всех никогда-никогда не забуду! (Боже,пишу, а по щеке слезы…) Сестра и брат, увы, пребывали в отъезде.

Перед этим мы похоронили на хуторском кладбище своего отца, родного.
В последние дни жизни он почти ослеп и стал плохо слышать. Несмотря на это, с глубокой тоской он произнес: «Дорогие дети, если бы вы знали, как мне не хочется уходить от вас...» По его щеке, худой и изможденной от тяжёлой болезни, скатилась слеза.

При опускании в могилу гроба с неживой мамой и забрасывании его лопатами с землей со всех сторон комьями земли, гулко стучащими по крышке маминого гроба, у меня, стоявшего у края могилы возникло непреодолимое чувство, желание броситься туда к ней, к своей единственной маме, к ма-ме...

Боясь своего маловменяемого состояния, (хотя подобного горя на следственной работе навидался немало), я резко повернулся и отошел подальше, чтобы не видеть закапывания могилы с мамой.

И только по завершении обряда, при возложении венков, с дрожью вернулся. После этого сильного переживания, стресса я почти потерял память, не помню и сейчас ни 9 дней, ни 40 дней, где и когда и с кем это проводили. Восстанавливалась память, как в тумане, постепенно, пришел в себя полностью где-то через 2-3 месяца.

Не было ни одного года, чтобы я не приезжал из Волгограда, нередко с детьми, внуками, поклониться своим родителям. Постоять у могилок, поговорить с отцом-матерью. Для нас - вечно живых.
И нам с сестрой очень жаль, что навестить могилки родителей, поклониться им не стало ежегодным обычаем в семье младшего брата Александра, их сына, хотя езды сюда из его Саратова несколько часов.

Теперь с кладбища глядят с горы на родной дом у пруда два стройных гранитных памятника с портретами мамы и отца, участников Отечественной войны, словно вопрошая:
- Ну как поживаете вы, дети наши? Никогда не падайте духом!
Вы уж не забывайте нас…

Какая странная и замечательная штука жизнь и сколько в ней неожиданных граней!

Однако неизменно одно - каждый из нас проснется в свое последнее на земле утро, и приходить к нам на могильный холмик будут все реже те, кто помнил нас,
а потом и их не станет, и только вечные гранитные надгробья будут одиноко высится и напоминать живущим о нас, своих предках.

Я обнимаю всех живых
и плачу над умершими,
но вижу зАмершими их,
глаза их чуть померкшими.

Их души вечные летят
над злом и над соблазнами.
Я верю, что они следят,
как плачем мы и празднуем.

Однако до тех горестных лет у меня, хуторского пацана, пройдут удивительные, насыщенные добром, любовью, а то и злом, напряженные и радостные десятилетия.