Этот господин

«Этот господин производит на меня куда меньшее впечатление, чем кто-либо. Это относится ко всему, кроме «Театрального романа». Что касается Евангельских дел, то это в сильной степени парафраз Мережковского и вообще литературы того времени. Лучшее, что я могу сказать, – хороший коллаж. И потом, в этих делах Булгаков чрезвычайно себя скомпрометировал своими развлечениями с чёртом».

(Иосиф Бродский, из бесед с Соломоном Волковым)


****** 


Эка невидаль – одна исторически крупная фигура уничижает другую равнозначную. В т.н. творческом мире это сплошь и рядом: таланты предпочитают дружить с безопасными посредственностями, издали кланяясь ради этикета столь же одарённым, и даже приятельство с ними – подвиг. Достоевский – Тургенев, Есенин – Маяковский, Ахматова – Северянин и ещё десятки примеров взаимной ревности. Бродский не является счастливым исключением в этом списке низменных страстей.

Но в данном контексте всё выглядит нешаблонно: это не ревность большого поэта к большому прозаику, написавшему, возможно, самый популярный роман ХХ века. Поскольку у меня нет сомнений, что книгофил Иосиф знаком с Булгаковым не только благодаря «Театральному роману». Как очевидно и отношение Бродского к прозаикам – завидовать тут (в его системе ценностей) нечему.*

Булгаков не просто не считает поэзию вершиной Искусства – он воплощает многое из того, что Бродскому чуждо и несозвучно. Я говорю о создании произведений. Это то самое «графоманство», которое я предпочитаю называть уважением к читателю – шлифовка каждого абзаца, непринятие метода «с листа», от вдохновения, спонтанно и без правок. «Так страницу мараешь ради мелкого чуда / Так при этом взираешь на себя ниоткуда» – совсем не метод Булгакова. Как врач, он верует в наблюдательность, практический опыт и системные усилия, которые однажды дают плоды. Как врач – и это роднит его с Чеховым, а не любимым им Гоголем – он знает о человеческом организме намного больше, чем насущно автору, пишущему «О, если бы птицы пели и облака скучали». И спасается здоровым цинизмом, выражаемым сатирой. (К слову, я давно подметил: «романтизаторы» сами противятся более объективному знанию о физическом устройстве человека, и это анестезия, чтобы не утратить возможность творить дальше).

Читая первые черновики «Мастер и Маргарита», я нет-нет, да и ужасался: совсем не звучит, есть самоповторы, Воланд выглядит ненамного мудрее Берлиоза и Бездомного, и в финале встречи на Патриарших это не Князь Тьмы, а глумливая карикатура из комиксов. Вдобавок ко всему, Булгакову отказывает вкус: предполагать названия для романа «Черный маг» (1928 год) или «Великий Канцлер» (1932 год) равно, на мой взгляд, пошлой форме речи в поэзии «ты – цветы» или «кровь – любовь», пусть даже всё зависит от контекста.

Но Михаил Афанасьевич работает над главным романом 12 лет. И выходит на тот слог, благодаря которому многое из Ершалаимских глав, как и в финале «Белой гвардии» становится поэзией в прозе.

Всякое вдохновение изъято из прозы Булгакова настолько, что даже перечитывая знаменитые строки «За мной, читатель!» я ищу сокрытые признаки сарказма. Опыт, пробы, черновики, усидчивость – вот на чём стоит Булгаков. Неизменно и приземлённо, при всём образе мистического писателя. Всё иное – слишком зыбко, чтобы превращать в союзников.

Бродский, разумеется, это чувствует и знает. Сам он верует в поцелуй Бога и возможность обращаться на Ты с Музой. Иначе, лучше потратить жизненные ресурсы на что-то иное. Отсюда и обращение к Булгакову – «этот господин». Без имени и даже без кличек «Маяк» или «Евтух», потому что в случае с Маяковским и Евтушенко он говорит всё-таки о неприятных ему лично, но своих. Одной крови, при всей личностно-ценностной несовместимости.

Говоря о Булгакове, Бродский выглядит попавшим в три западни, что часто происходит с получившими признание. Первая: состоявшись, человек незаметно для себя начинает верить, что его путь – единственный из всех достойных; во всяком случае, он несёт благодать с истиной в большей степени, чем у иных. Западня вторая: именно мой творческий метод (назовём это так) несёт признаки пути подлинного художника. И третья – я не просто иду по пути призвания; оно наиважнейшее из всех занятий рода человеческого.

Самообольщение простительное – искушений слишком много. Как внимательный читатель, любящий обоих, я давно делаю поправку, открывая книги Булгакова и Бродского: на этой планете принято так, а не иначе, помни о контексте и (в том числе) травматизме обстоятельств личного пути каждого.

В конечном итоге, поэзия и проза всё искупают.



*«Чтобы pазвить хоpоший вкус в литеpатуpе, надо читать поэзию. Если вы думаете, что я говоpю это из пpивеpженности цеху, что я пытаюсь пpодвинуть интеpесы собственной гильдии, вы ошибаетесь: я не член пpофсоюза.

Дело в том, что, будучи высшей фоpмой человеческой pечи, поэзия не только самый сжатый, но и наиболее конденсиpованный способ пеpедачи человеческого опыта; она также пpедлагает наивысшие из возможных стандаpты для любого лингвистического действия — особенно на бумаге.

Чем больше мы читаем поэзию, тем менее теpпимы мы становимся к многословию любого вида, будь то в политической или философской pечи, в истоpии, общественных науках или художественной литеpатуpе.

Хоpоший стиль в пpозе — всегда заложник точности, ускоpения и лаконичной интенсивности поэтической pечи.

Пожалуйста, поймите меня пpавильно: я не пытаюсь pазвенчать пpозу. Истина состоит в том, что по стечению обстоятельств поэзия пpосто оказалась стаpше пpозы, и таким обpазом покpыла большее pасстояние. Литеpатуpа началась с поэзии, с песни кочевника, котоpая пpедшествует писанине оседлости.

Как поэзия влияет на чтение?

Если после пpочтения стихов вы оставите книгу пpозы, снятую с полки, вашей вины в этом не будет. Если вы пpодолжите читать её, это будет говоpить в пользу её автоpа; это будет означать, что у автоpа действительно есть что добавить к пpавде о нашем существовании, как она была известна поэтам; это докажет, по кpайней меpе, что данный автоp не избыточен, что его язык имеет независимую энеpгию или изящество.

Как следует читать?

Позвольте мне здесь наpисовать каpикатуpу, ибо каpикатуpа подчёpкивает суть. Hа этой каpикатуpе я вижу читателя, обе pуки котоpого заняты откpытыми книгами. В левой он деpжит сбоpник стихотвоpений, в пpавой — том пpозы. Посмотpим, котоpую он бpосит pаньше. Конечно, он может занять обе pуки томами пpозы, но это оставит его с кpитеpиями, котоpые сами себя сводят на нет. И конечно, он может также спpосить, что отличает хоpошую поэзию от плохой и где гаpантия, что то, что он деpжит в левой pуке, действительно стоит хлопот. Hу, во-пеpвых, то, что он деpжит в левой pуке, будет, по всей веpоятности, легче того, что он деpжит в пpавой. Во-втоpых, поэзия — по выpажению Монтале — искусство безнадежно семантическое, и возможности для шаpлатанства в нем чpезвычайно малы. К тpетьей стpочке читатель будет знать, какого pода вещь он деpжит в левой pуке, ибо поэзия пpоявляется быстpо и качество языка в ней дает себя почувствовать немедленно. После тpёх стpок он может взглянуть на то, что деpжит в пpавой pуке». 


(Из речи Бродского на открытии книжной ярмарки в Турине 18 мая 1988 года)


На фото: ещё молодой врач Булгаков в Киеве вскоре после октябрьской революции.