Ночная элегия

   Небо напомнило чёрный бархат, когда опустилась на деревню тихая летняя ночь, вспыхнули звёзды, зажглась луна.
   Лёгкий ветерок с реки колыхал ветки деревьев, заставляя шуршать листву, шептаться  пышные травы на пустыре.  Повисла мёртвая тишина... Разве где в подворотне забрешет бездомная собака. Хозяйские псы мирно спали в своих будках, потому что не громыхнула нигде щеколда, не открылась ни одна калитка.
Фруктовые деревья отцвели и завязались крошечные плоды будущих сочных наливных яблок, груш, абрикосов, слив.
   Лунный свет скользил вдоль дороги, забираясь воровски в сады, касаясь оконных рам, глади реки, через которую пролегла серебристой лентой лунная дорожка...
  Неугомонная бессонница вывела в ночь одинокого человека, чья печаль будоражила измученную душу, не давала покоя напоседливым ногам. Человек похож был на тень, которая бредёт неведомо куда... Может, и не человек вовсе, а приведение, призрак? Мужчина или женщина - не разобрать было в темноте. Тусклый фонарь на убогом деревянном столбе, пытаясь соперничать с лунным светом, выхватывал невысокую фигуру в футболке и длинных штанах, волосы короткие неопределённого цвета, лицо - расплывчатое пятно...
   В руках у фигуры болталось что-то: то ли сумка, то ли пакет, в котором нечто лежало.
Если бы можно было прочитать мысли этого странного путника... Но кому такое доступно кроме Господа Бога?
   - Фу, ты, чёрт бы тебя побрал, - вскрикнула тень женским голосом, спотыкнувшись ненароком о камень, но удержавшись на ногах то ли чудом, то ли Ангел Господень подставил своё невидимое крыло... - Слава Богу! Не шлёпнулась, как мешок с картошкой, - проговорила женщина уже тише. - Сама виновата. Дома надо было сидеть. Да как сидеть-то, когда расходился сынок? Того и гляди поколотит или, чего хуже, ножичком пырнёт. Грозился ведь давеча? Грозился. Неделю не просыхает... Всё пропил. Последние деньги, что на хлеб и сахар - до зарплаты... Пшик... Ни копейки не оставил. И буянит! Денег требует на похмел. Тётка Глашка ведь самогонку свою и ночью мужикам продаёт, всё село споила и ничего ей. Полицию купила... Всё у неё схвачено...
   - Мам, домой айда! - раздался хриплый, прокуренный мужской голос.
   Нарисовался в полумраке пьяный  сторож фермерских амбаров Серёжка, единственный сын Клавы, телятницы того же хозяйства.
   - Чтобы насмерть забил, изверг?
   - Да не забью! - поклялся молодой мужик. - Дай 100 рублей.
   - Откуда?
   - Да поищи хорошенько, может где завалялись по сусекам.
   - Да, завалялись...
   "Участковому позвонить?" - прикинула тётка Клава, проверив в пакете свою допотопную мобилку на кнопочках. - Так спит, поди, без задних ног. Три часа ночи...
  Белая полная луна, почти касавшаяся крыши крайней избы, вроде подслушала разговор старой матери и сына-алкаша. И ей стало жалко женщину да и сыночка её дурня, которого бросила жена из-за попоек и драк.
   А чего Серёга пил? Да потому что зарплату задерживали, потому что злой был на зажравшихся хозяев, на несправедливых ментов, на загулявшую с хозяйским старшим отпрыском  жёнушку... Да и потому, что остановиться сам  не мог, а денег на кодировку вечно не хватало и никто уже не лечил алкоголиков бесплатно. Чай, не советская власть...
   А ещё повестка в военкомат уже лежала три дня на столе и прежде чем стать пушечным мясом, хотелось погулять: "Сегодня живём, а завтра будь, что будет! Помирать, так с музыкой!"
   Ни мать, ни сын не шли домой: одна боялась, другой совсем ошалел и выпить хотелось так, что на смерть вот сейчас бы пошёл, если бы 100 грамм поднесли...
   Забрезжил рассвет. Где-то на горизонте проступила полоса голубовато-серого свечения, размывшая черноту над рекой и лесом. Постепенно, но настойчиво бледнела в небе луна, скупее мерцали далёкие звёзды... Приближалось утро нового дня...