Прощание с печкой

Моего родного дома нет. Безжалостно, по брёвнышку разобрали его чужие люди и куда-то увезли. Но еще осталась большая русская печка, возле которой крутилась вся жизнь моей семьи, - новый хозяин решает: разобрать ли её по кирпичику или оставить как невидальщину в своём будущем особняке? И я не могу ничем помочь моей родной печке. Подтаявшим айсбергом возвышается она над кусками прогнивших досок, чурок, брёвен, передок её закопчен, бока потемнели, а там, где когда-то отогревалась я, сейчас стайка желтых осенних листьев, еще не унесённых ветром. И их пестротою моя печка словно приглашает в последний раз полежать на ней, чтобы не забыла, и словно шепчет: «Я служила тебе, я согревала твоё тело и душу и была предана тебе!» И мне грустно, больно от безысходности того, что непременно должно свершиться! Но моё сокрытое «я» шепчет, утешая: что же делать, если всему и всем приходит конец. И всё же, прежде чем её не станет… тебя не станет... Видишь, ты еще жива для меня! Я хочу говорить с тобою. И чтобы набросать твой прощальный портрет, призывая в помощники мою ленивую память и дневниковые наброски.

«Почти весь день падает и падает густой снег, а я сижу на печке и слушаю радио, рассказывают биографию композитора Чайковского. Как же много было в его жизни интересного!»
И сколько мне тогда было? А-а, лет тринадцать. А вот еще одна запись, через листок:
«Нет у меня подруги или друга, которому можно было бы доверить свою радость или горе. Была Лариска, мой дорогой Чижик, но родители увезли её далеко-далеко и, наверное, мы больше никогда не увидимся. Помню, как зимой забирались с ней на печку и вспоминали детство, мечтали о будущем!»
Ты шепчешь: «Но это – записи из дневника, а сама-то что помнишь?»
Прости, родная, мало. Ой, как мало! Ведь для того, чтобы осталось в памяти, надо было «завязывать узелки» о том, что когда-то уйдёт невозвратно, но детство не ведает этого.
«И ты не ведала, принимая меня как данность».
Ну да, и я… Так что зацепилось в памяти мало, и из этого «мало» - вот это...

Тогда мой брат преподавал физкультуру в деревне, а когда приезжал домой, то привозил мне несколько чёрствых пряников и когда я залезала на твои теплые, согретые недавно сгоревшими тельпушкАми кирпичи и, задёрнув цветастые занавески, подолгу их грызла, то казались они мне таким удивительным лакомством! А в твоём чреве, хранящем тепло до позднего вечера, еще томилось и молоко в крынке, покрытое темной вкуснятиной-пеночкой, и чугунок с рассыпчатой кашей или тушёной картошкой...
«А ты лежала на моих теплых кирпичиках и читала».
Да, вначале - сказки. И сейчас сожалею, что тогда была ты для меня чем-то привычным, неодушевлённым, и поэтому не рассказывала тебе ни о Емеле, разъезжающем по деревне на такой же печке, ни об Илье Муромец, пролежавшем на теплых кирпичах целых тридцать три года, ни о бабе-Яге, которая любила погреть свою старую спину о твою, а потом на лопате поджарить кого-либо на угольках в такой же…
«Нет, не в такой. Тогда были другие времена, другие печки».
Конечно, другие, но все они были заботливыми домочадцами, в любой день и час готовыми согреть, накормить, и даже помыть в своём жарком горниле.
«Да нет, во мне вы не мылись, мала для этого».
Нет, не мылись, но теплую воду ты всегда хранила, когда было чем натопить тебя, а если дрова сжигали и купить было не на что, то каким же айсбергом ты становилась! И уже нельзя было сунуть, промокшие от растаявшего снега варежки, в твои печУрки. Печурки… Название-то какое теплое, ласковое.

«Но помнишь ли еще слова, присущие только мне?»
Я-то еще помню… ЗагнЕтка или шестОк, на который ставили чугунок перед тем, как сунуть в огонь, заслОнка… ею прикрывали твоё устье, чтобы сохранить тепло, ухвАт, которым выдвигали эти самые чугунки, а для сковородок – чАпельники. Ну, а кочергОй или кочерёжками выгребали угли. Да, еще гусиное крылышко! Мама обметала им от сажи и золы шесток и вьЮшку. Шесток, вьюшка. Какие же лёгкие, улыбающиеся и точные названия!
«Ты забыла о лесенке».
Да-да, была еще и лесенка, по ней взбирались на палАти, и её соорудил нам папа незадолго до того, как уехал в московский госпиталь, из которого не вернулся. И была эта лесенка тяжёлой, добротной, служила долгие годы и когда я поднималась по ней, ныряла меж весёлых ситцевых занавесок, то словно в шалаше оказывалась, где слева белела одна из сторон дымохода, передо мной - кирпичная выбеленная стенка, а справа – деревянная перегородка. И вот так-то уютно было сидеть в морозный зимний вечер под лампой на теплых, разогретых кирпичах за этими занавесками и читать, читать! А как-то вместо керосиновой лампы вспыхнула и в этом уголке маленькая электрическая дампочка. И это старший брат Николай, приехав на каникулы, соорудил во дворе ветряк, который заряжал аккумулятор и проводка от него тянулась к этой лампочке. Вот радости-то было!

«Скажи, а что помнят обо мне твои дети, внуки?»
Дети… Прежде чем писать о тебе, позвонила дочке: «Знаешь, что такое ухват*?» Помолчала на том конце провода и с усмешкой ответила: «Ну, наверно, это то, чем хватают.» А когда спросила у внучки о кочерге*, то услышала невнятное: «Может, что-то железное?» А для чего «это железное»  не знает, а уж о чапельнике*… Вот так-то, моя родная, в наше время пытаются разгадать все тайны природы, тем самым лишая нас того самого таинственного Нечто, и дети, внуки привыкают к тому, что вещички-поделки проносятся пред ними резвым галопом, не успевая оставить о себе память. И похоже, что безугомонь людская намеренно делает вещи такими яркими и непрочными, чтобы не задерживались в памяти, - взглянул, купил, использовал, выбросил, опять купил. Ну зачем обременять себя привязанностью к чему-то? Ведь идти по жизни налегке, не вздыхая и не вспоминая о том, что отслужило, гораздо веселей.
«Отслужило, как и я».
Не грусти. Может, еще и послужишь, как служат на Руси твои сестры.

Сколько ж их, таких же стареньких, с закопченными боками и трубами, стоят по деревням, согревая не только бренную оболочку, но и души! Ты знаешь, подсчитала сейчас, что в моей повести о жизни мамы, упоминает она печку двадцать три раза! Значит, не зря выкладывали их посреди избы, и были они не только очагами. Мама рассказывала: «Было мне должно четыре годика, когда отец привел к нам в хату молодого учителя, Ваней звали. Стал он у нас жить, и я сразу к нему привязалася. Полюбил и он меня, и вот бывало, залезем с ним на печку, а он и начнёть сказки читать. А во интересно! Слушаю-слушаю, да и засну.» И было это… ну да, в девятьсот седьмом году.
 
А вот еще: «Помню, мамка-то уйдёть на фабрику, а мы с сестрой и начнём похлЁбку* себе варить. Сейчас бросишь в чугунок картошки, воды… если подруга селедочную голову принесёть, то и вовси праздник. Сварим, а потом всташшым его на печку, сидим вокруг, черпаем и едим… и соседские дети, и мы. А жили они как раз напротив, и вот зимой как соскочишь со своей печки да как лупанёшь к ним босиком через дорогу!.. И сразу – на ихнюю, а она бо-ольшая была. Разогреешься там, наиграешься и-и назад, домой. Бяжишь, а снег под ногами!.. Когда обутый то идешь, ведь не так он хрустить, а вот когда босиком... во когда неприятно!  Как-то по-другому хрустить и колить».

Печки не только кормили и тепло семье дарили, но и считались оберегами. Придавали им чудодейственную силу и никому от сгоревших дров не давали углей, боясь, что вместе с ними уйдет достаток. А невесту… Трижды обводили молодую вокруг затопленной печки, и только тогда становилась она домочадцем, а когда рождались дети, то в печурки прятали их молочные зубы, чтобы скорее и крепче росли настоящие.
А еще головешками* пробовали распознать ведьму, вылетающую на метле из трубы, и делали так: за шесть недель до Великого поста* собирали их... как только печка вытапливалась, выхватывали по одной и заливали водой, а под Велик день складывали под угол хаты заподозренной ведьмы, поджигали, и если та с криком выскакивала, то значит - ведьма, а если сгорала… Чудовищно, конечно, но, значит, что-то чувствовали люди в таинстве огня, углей и, очеловечивая, даже подкупали свою печь: бросали в неё на ночь полено и ставили ковшик с водою, чтобы и печка, и огонь не нуждались ни в еде, ни в питье. Подкупали и домового* с кикиморой*, живших в подпечье, бросая им горсть конопли или семечек. А еще, как в той самой сказке*, которой так и не рассказала тебе, девочка в поисках братца, украденного гусями, пробегала возле печки, стоявшей в чистом поле, и та кормила её, уставшую и голодную пирожками, а когда сестричка нашла брата и, спасаясь от погони, пробегала мимо, то спрятала в себе.

Спросишь, а есть ли похожие сказки теперь? Едва ли. Ведь наши дома и квартиры согревают батареи, обогреватели, кондиционеры, рефрижераторы… Да мало ли их, обогревательных приборов или гаджетов, - слово-то какое хищное втирается в наш «великий и могучий»! - но той ауры, которую создавали большие русские печки, вокруг них не бывает. Все они греют лишь плоть, а не душу. Кстати, и у сына есть такой… правда, он еще помнит, как, приезжая зимою в Карачев, сразу забирался на тебя, бабушка подносила очищенное яичко, а он ел его, смотрел через перегородку телевизор... а теперь вспоминает эти часы как одни из самых отрадных в жизни.
Да и когда учился в ПТУ*… Как-то ездил со своей группой в деревню помогать колхозникам убирать морковку, мастер водил их в пустую хату своих родственников, они топили печку, запекая в углях картошку, а потом сидели на разогретых кирпичах, лакомились непривычным кушаньем и так-то классно было!

И еще такие мои счастливые мгновения, словами запечатлённые в дневнике:
 «Под Рождество* ездила в Карачев. Спала в своей маленькой комнатке, а утром, еще затемно, проснулась от детских голосов: «Рождество твоё Христе Боже нас... воссиямеро свет разума…» - лопотали ребятишки у порога, а я лежала, слушала их, почти не разбирая слов, и на душе становилось светло и радостно. А, может, еще и потому, что мама с ухватом стояла у твоей загнетки, в хате пахло булками, а от тебя, выбеленной накануне мелом, даже в темноте исходил слабый свет и тепло».

«Сегодня в библиотеке взяла сборник Евгения Евтушенко* «Обещание» и стихи его оказалось освежающим дождём после долгих дней жары. Сейчас мама топила печку, а я всё приставала к ней: «Ну, послушай, послушай!      
                Тают отроческие тайны,
                Как туманы на берегах,
                Были тайнами Тони, Тани
                Даже с цапками на ногах.
                Были тайнами звезды, звери,
                Под осинами - стайки опят…
А мама кочергой поправляла в тебе горящие головешки, отчего вспыхивали они еще ярче, освещая лицо радостным, мерцающим светом, и только поглядывала на меня.
                И скрипели таинственно двери,
                Только в детстве так двери скрипят.
                Возникали загадки мира
                Словно шарики изо рта
                Обольстительного факира,
                Обольщающего неспроста.
                Но пришла неожиданно взрослость…
И розовели мамины щеки от пылающих поленьев, розовели и мои от этих строк».

«Но пришла неожиданно взрослость…» Да, во взрослости, в скоротечности суетной жизни, не светятся огоньками предметы-подёнки, а охлажденные, адаптированные чувства, не привыкшие надолго сохранять их лики, едва ли подскажут эти строки: «Не таинственно, до обиды нам на плечи падает снег…» Как же бездумно, неоглядно обкрадывают себя люди, забывая о том, что приносило им утешение и радость! Вот и о больших русских печках, подобным тебе, моя родная, скоро забудут. Но всё же верю!.. хочу верить, что найдутся и те, которые скажут:
           Дайте тайну простую простую,
           Тайну, робость и тишину!
           Тайну маленькую, босую.
           Дайте тайну, хотя-бы одну!

*Пётр Чайковский (1840-1893) - Композитор, педагог, дирижёр и музыкальный критик.
*Илья Муромец - Один из главных героев древнерусского былинного эпоса, богатырь, воплощающий общий народный идеал героя-воина.
*Печурка - Небольшое углубление в стенке русской печки, куда можно положить варежки, носки.
*Полати - Лежанка, устроенная между стеной избы и русской печью, на которой можно спать, так как печь долго сохраняет тепло.
*Ухват, или рогач - Приспособление, представляющее собой длинную деревянную палку с металлической рогаткой на конце. Ухватом захватывали и ставили в русскую печь чугунки. *Кочерга - Инструмент из железа или другого огнестойкого материала для перемещения горящих дров и углей в топке печи.
*Чапельник (сковородник) - Крюк с упором на деревянном черенке, предназначенный для захватывания сковороды.
*Похлёбка - суп из картошки.
*Головешка - Часть тлеющего или обуглившегося дерева.
*Великий пост – Дни подготовки христианина к празднованию Пасхи.
*Домовой - У славянских народов домашний дух, хозяин и покровитель дома.
*Кикимора - Мифологический персонаж, преимущественно женского пола.
* «Гуси-лебеди» - Русская сказка.
*ПТУ - Учебное заведение по подготовке квалифицированных рабочих .
*Евгений  Евтушенко (1932-2017) - Поэт, прозаик, сценарист, публицист.
*Рождество Христово – Христианский праздник, связанный с памятью о рождении Иисуса
Христа.