П1здец на шестом этаже. Без шампанского

Ветер, долетающий с берегов Невы, искусно просачивался в каждую щелочку общежития и в преддверии конца декабря казался сильно злопамятным и обиженным на всю идею возможного тепла. Он безжалостно задувал сквозь рамы хрущевки, гудя в вентиляции легочными хрипами умирающих и, доходя до комнаты, явно норовил уронить с подоконника высохший как мумия фикус. В квартире, где единственным источником жизни был чайник, сидел Ашот.
 

Он сидел в двух свитерах, но даже так продолжал ощущать затекшей пятой точкой холод металлического стула. Ашот бессмысленно смотрел на дымящуюся кружку чая немигающим взглядом, точно она могла помочь в поиске ответов на фундаментальные вопросы бытия. В праздничных предновогодних сумерках уныло мигал красно-оранжевым рекламный баннер, пропуская разрядом умершие буквы, выпадающие из цепи смыслового ряда —  «С НАСАЮЩИМ!»

Промозглый питерский холод ощущался всем уставшим и скрученным в тугой узел нутром, в особенности — после двенадцати часов смены, проведенной в едва освещенном подвале чужого ЖЭКа за починкой труб со стыками, плачущими заразно ржавыми слезами.
Сорок два года, часть из которых родной Ереван приходил во снах в оттенках старой фотографии, выгоревшей на солнце, и два года в Питере, в общаге на окраине, где пахло старым затхлым паркетом и прокисшей ухой. Финансовая ситуация была проста, как лом, ибо если работа есть — есть деньги на еду и перевод домой. Нет работы — нет ничего. А работа стремительно заканчивалась.

Ашоту нужно было принять жизненно важное, кардинальное решение. Звонок от начальницы, прозвучавший три часа назад, продолжал висеть в промерзшем влажном воздухе комнаты гнилой, неисправной гирляндой.
 «Либо ты летишь на вахту в Мухосранск первого января, либо мы находим того, кто летит вместо тебя. Подумай» — продолжало звучать в его голове.

Подумать же было нечем. Сжавшийся от проблем и холода до размеров грецкого ореха мозг выдавал только обрывки — Мухосранск… вахта… зарплата… долг за коммуналку… подарок сыну и племяннице… наконец, сосулька за окном, похожая на…
Предложение о вахте звучало как жесточайшее изгнание еще дальше от того места, что с течением нескольких лет хоть с трудом, но могло зваться домом.

 
Он отхлебнул чай из кружки.  Горячая жидкость обожгла голый, требовательно урчащий желудок, но вместе с тем на долю секунды мир показался несколько ярче. Вспышки хватило для построения первого решения — бросить все и сжечь паспорт, уехать в деревню к тетке  разводить кроликов. Он даже представил себе усатого кролика, смотрящего на него с немым укором.
 
Нет. Кролики тоже, наверное, мерзнут. И, между тем, сильно воняют.
 
Первое решение медленно остывало вместе с чаем, перестраиваясь в нечто более реалистичное.
Стоит согласиться лететь. Купить перед вылетом самый дешевый «советский»; напиться в самолете и встретить Новый год в облаках, рыдая в туалете. Поэтично, достойно возвышенной драмы тонко чувствующей души, но дорого – шампанское нынче не дешевое.
 
Ашот подошел к окну. Взгляд тут же притянула огромная сосулька, причудливо застывшая в форме кривой ракеты с основанием гриба. Внизу, у подъезда, открывалась менее интересная картина с соседом, тщетно пытающимся завести жигуленка. Звук стартера, клокочущий под окнами, напоминал предсмертный стон пенсионера, что так и не дождался своей очереди в государственной поликлинике. После неудачной попытки сосед вновь вылез, обессилено пнул колесо машины, затем сел обратно. Стон железяки, доживающей свой грустный век, вновь прокатился под окнами дома.  Своего рода доступная некультурным буржуям интерпретация современного балета «Русская Зима —  Надежда Умирает Последней».
 
За наблюдением этой печальной картины Ашот ощутил в руке легкое покалывание тепла керамики — от чая все еще поднималось мягкое облачко пара и в голове, словно бы обогретой остаточным теплом, родилось весьма абсурдное, но по-своему верное решение.

Он налил в термос остатки кипятка, бросил туда последнюю щепотку чая, до ушей закутался шарф и вышел на лестничную клетку. Спустился вниз, к Сергею, который, кажется, еще немного, и начал бы биться головой об руль.
 
— Сэргей, — сказал Ашот, стуча зубами. — Завезу.
— Какой тут завезу! Двигатель сдох! Да у тебя и прав-то нет, завозчик! — прохрипел Сергей, изрыгая клубы пара.
— Какой разница? — философски заметил Ашот. — Вас машина-то не заводит.
 
Махнув рукой, Сергей пустил Ашота за руль в ледяную салонную мглу, нагнетающую ужас отчаяния. Тот сделал глоток из термоса, положил руки на баранку и произнес, обращаясь к машине:
— Ну что, красавиц? Давай по-хорошему —  или мы с тобой сейчас заведемся и эдем за «Белым медведем», а потом я полезу на крышу сбивать ту сосульку, что над твоей головкой висит, или…
Он не договорил. С силой провернул ключ – стартер кашлянул и тут же затих. Потом еще раз – пока не тишину не разорвал рев и с выхлопной трубы не вырвалось облако дыма, похожее на дымку когда-то уверенной в себе жизни.
 
— Как?! — закричал Сергей.
— Разговоры по-мужски, Сэргей, — таинственно сказал Ашот, вылезая из машины.
 
— А насчет вахты… — пробубнил он под нос, глядя на освещенное окно своей квартиры, где ждали пустые стены.
 
Нет. Больше, очевидно, некуда. Туманные «никуда» и «некуда» висели в воздухе его каморки, смешиваясь с запахом махорки и влажной штукатурки. Тоска ползла по облезшим, местами пожелтевшим от дыма стенам и походила на нестроганную доску, о которую постоянно неприятно цепляешься занозой.
 
Распрощавшись с соседом, Ашот проскользнул к тесному магазинчику, пристроенному близ его подъезда. Входная дверь, больше похожая на дверцу старого шкафа, висела криво. На ней, прилепленная на скотч и отчаянную надежду, болталась табличка из обтрепанной картонной коробки. Слова «НЕ ХЛОПАЙТЕ ДВЕРЬЮ» были выведены черным фломастером с такой силой, что он протер бумагу насквозь – каждая из букв угрожающе смотрела на входящих покупателей точно нервный, вытаращенный глаз.
Осторожно закрыв за собой, он окликнул продавщицу – темноволосую женщину с красным, местами опухшим лицом.
 
За пыльным стеклом витрины тянулись рядками упаковки «Юбилейного». Стоило недорого, было сладким, мягким и сухим. К тому же — именно это печенье ел его сын, когда был маленьким. Ашот на мгновение застыл, вспомнив блеск в карих, озорных глазках, смотрящих прямо на него. Каким смышленым и жизнерадостным был его мальчик! Конечно, спустя столько лет, проведенных на вахтах и временных заработках, не требующих квалификации, он совершенно не застал его взросления и с каждым годом наблюдал по фотографиям в мессенджере все более и более неузнаваемую фигуру.

— Чего надо? — спросила продавщица хриплым, грубоватым голосом.
 Размышлять долго не пришлось — спустя три минуты Ашот, выбрав двадцать упаковок печенья, спросил у нее пакетированный  чай. Нашелся самый дешевый, в пыльных коробках, — «Принцесса Нури». Расплатившись, он добрался до металлических дверей подъезда в несколько отважных шагов, что миновали гололедицу, режущий щеки ветер и ледяной не то снег, не то дождь.
 
Шестой этаж. Скудно обставленная квартира, некогда описанная в объявлении арендодателя красноречивым «стилем ретро».
Даже для Ашота похожий ретро был слишком ретро.
 
Электрический чайник — единственную ценную вещь в его быту — вынес на крошечную лоджию, заваленную ящиками с инструментами и пустыми бутылками из-под воды. Он расчистил угол, водрузил на ящик плитку и чайник, поставил справа небольшой обогреватель. Посередине, на крошечный раскладной стол, осторожно выставил все упаковки печенья. Отодрав с пустой коробки часть картона, Ашот коряво написал:
«31 декабря. Кто хочет пить чай — приходите. Разговоры и печенье».
 
Картонка, приклеенная на широкие полосы скотча, нелепо застыла снаружи входной двери в смиренном, даже отчаянном ожидании гостей.
 
***
 
Первым из пришедших до наступления вырвиглазной темноты оказался дворник из их же дома, – молдаванин со смуглым лицом, чуть напоминающим высохшую, объеденную насекомыми грушу. Он переминался в дверях с ноги на ногу в залатанных валенках и держал в руках завернутый в газету кусок сала.
— Ашот, ты тут свет включил на балконе. Неспроста, — сказал он хрипло.
— Неспроста, — усмехнулся Ашот. — Заходи, Василий.
Пройдя внутрь, Василий мельком огляделся: лоджия была завалена ящиками, какой-то плиткой; на подставке стоял чайник, а в углу ютился обогреватель. На маленьком столе, больше похожем на журнальный, было разложено печенье. Он лишь едва заметно кивнул, будто увидел именно то, что ожидал. Сало в газете положил на холодный подоконник.

— Я сальца принес, — сказал Василий уже мягче. — Думал, мало ли. Вдруг ты тут не один.

— Пока один.

— Ну, значит, я буду первый гость.

Они сели на перевернутые ведра с мягкими небольшими подушками, которые Ашот предусмотрительно подложил, чтобы было не так холодно. Чайник уже подходил, из носика тянулась жирная струйка пара, кажущаяся на фоне черного стекла почти живой — бледная и дрожащая, но не желающая растворяться в морозном воздухе. От обогревателя в тесном углу между ящиками и стеной расходилось слабое тепло, которое сразу съедалось холодом у окна, но упрямо держалось возле ног.
Василий стянул шапку, провел рукой по редким седым волосам. Ашот разлил чай. Сначала толсто, по-деревенски, нарезали сало — прямо на газете, разложенной на коленях. Ели молча, обжигаясь чаем, откусывая по очереди от одного куска. Царившее на лоджии молчание почему-то не вызвало у них ни капли негативных эмоций.
Василий долго смотрел на пар, исходящий от кружки, и вертел ее в руках то так, то сяк, словно пытаясь отогреться. Ашот молчаливо наблюдал за этими движениями, ведь как показывал опыт — если человек молчит перед тем, как сказать, значит, сказать ему не терпится о многом, тогда как подходящих слов для начала диалога совсем мало.

— Жена звонила, — наконец произнес Василий. — Говорит, Новый год без меня как-то не то. Я же ей, мол, чего не то то? Все равно ж не за столом со всеми буду... В два часа после праздника уже с метлой, — он усмехнулся, однако во взгляде продолжала читаться задумчивость. — Убираю весь этот серпантин, кучу бутылок, мусор у переполненных урн… Знаешь, как невидимое привидение какое-то, пока кто-то веселится или спит, а я… Мету и мету. И хорошо же, если снегопада не будет. Была же метель в том году, — сказал он, глядя на свои потрескавшиеся руки.
 
Ашот кивнул — понимал каждое слово. Он сам был таким же привидением для жильцов, чьи трубы он чинил — нужным, но невидимым – как сама собой разумеющаяся функция без имени и своих потребностей.
 


Потом пришла Марина из соседней общаги, кассирша из супермаркета. Она принесла пачку сливочных вафель «Артек». У нее дрожали руки.
— Я просто… я не могу одна, — выпалила она. — У меня соседки все уехали. А телевизор сломался.
Она плакала тихо, лицом в кружку. Ашот молча подлил ей чаю и пододвинул коробку с печеньем. Ей было под шестьдесят, и ее тоска была ощутимой, всепоглощающей.
Третьим был молодой парень Равиль, — тоже мигрант, работавший на стройке. Он принес бутылку дешевого портвейна «Агдам», но пил только чай. Говорил мало, на ломаном русском – глядел исподлобья, будто вытаскивая из головы старую, саднящую обиду, но когда заиграли (Ашот добавил на подоконник маленький радиоприемник) старую армянскую песню, его лицо вдруг ожило, и он начал тихо подпевать, барабаня пальцами по тонкому стеклу кружки.
 
К полуночи на балконе, заставленном ведрами и ящиками, собралось пятеро человек. Места не хватало: кто-то стоял, кто-то сидел прямо на бетонном полу, подстелив газету. Было тесно, дымно от пара, дыхания и обогревателя, но это была теснота странно-комфортная. Разговор был обрывистым, словно перепалка рабочих на стройке.
— У меня спина болит, как чугунная.
— Насчет денег обещали после праздников, глядишь, надурят.
— Ребенок по телефону спрашивает: «Папа, а Дед Мороз в Питере такой же?»
— Дед Мороз везде один, — хрипло сказал Василий. — Только подарки у всех разные. Кому — айфон, а кому — закрыть долги и чтоб трубы не текли.
 
Когда куранты начали бить, они все встали в тесном кругу, подняв вверх кто кружки, кто пластиковые стаканчики. Бой часов давно перестал быть для них сигналом к празднику, скорее — просто очередной отметкой: еще один год прошел. Выжили.
 
— За что пить? — спросила Марина, вытирая глаза.
Ашот посмотрел на эти лица, обветренные, усталые, освещенные тусклым светом из комнаты. Он поднял свою кружку.
— За то, чтобы спина меньше болел. Чтобы деньги был. Чтобы дети не забывал. Ну и… чтобы трубы… — он запнулся, — чтобы трубы не текли. Нэгде.
 
Они выпили. Чай без сахара был горьковатым, но сладость сполна возместило размякшее печенье.  Равиль вдруг достал из кармана большой, сморщенный мандарин, разделил его пухлые, налитые соком дольки и раздал всем. Кисло-сладкий вкус по-настоящему сделал атмосферу этой ночи новогодней.
 
Потом Равиль научил их простой игре в камень-ножницы-бумага на желание. Проигравший должен был рассказать что-то хорошее, что случилось за год. Василий рассказал, как нашел на помойке почти новый свитер. Марина — как покупательница однажды поблагодарила ее за улыбку. Ашот долго думал и сказал:
— В октябре починил трубу в подвал старухи. Она не заплатил, но дал мне банку соленых грибов. Своих! Прямо как у мой матери.
 
Они сидели так до трех ночи, пока не закончился чай и не подтаяло последнее печенье в открытой коробке. Холод ветра, вдруг яростно забившегося в окна, уже пробрался внутрь, но его не замечали: Ашот смотрел на этих случайных, чужих людей, ставших на несколько часов частью его «балконного», сооруженного из ведер и подставок ковчега. Далекая точка на карте, грозно названная Мухосранском, была где-то очень далеко, в то время как здесь и сейчас, в этом промерзшем квадрате убогого бетона, среди запаха холодного металла и ванильного печенья, он вдруг почувствовал нечто вроде тяжелой, нерасторопной будничной теплоты, похожей на старую, исправную батарею, что продолжает давать тепло, которого достаточно, чтобы не замерзнуть.