П1здец на шестом этаже. Без шампанского

Ветер, долетающий с Невы, просачивался в каждую щелочку общежития и в преддверии конца декабря казался не столько холодным, сколько злопамятным — обиженным на саму идею возможного тепла. Он безжалостно задувал сквозь рамы хрущевки, гудел в вентиляции легочными хрипами умирающих и, доходя до комнаты, явно норовил уронить с подоконника высохший как мумия фикус. В квартире, где единственным источником жизни был чайник, сидел Ашот.
 
Он сидел в двух свитерах, ощущая затекшей точкой холод металлического стула. Ашот бессмысленно смотрел на дымящуюся кружку чая — точно она могла содействовать поиску ответов на фундаментальные вопросы бытия. За окном, в предновогодних сумерках, мигал красно-оранжевым рекламный баннер, пропуская разрядом умершие буквы, что выпали из цепи смыслового ряда «С НАСАЮЩИМ!», подсвечивая серое небо цветами дешевой, почти камерной тоски.
 
Ашот ощущал этот промозглый холод всем своим существом — уставшим и скрученным в тугой узел после двенадцати часов в подвале чужого ЖЭКа, где он латал вековые трубы, чьи стыки плакали грязными, заразно ржавыми слезами.
Он был слесарем. Сорок два года, Ереван, который теперь приходил во снах в оттенках сепии, как старая фотография на солнце, и два года в Питере, в общаге на окраине, где пахло старым паркетом, затхлостью и прокисшей ухой. Финансовая ситуация была проста, как лом: работа есть — есть деньги на еду и перевод домой. Нет работы — нет ничего. А работа заканчивалась.
 
Ашоту нужно было принять решение — жизненно важное, кардинальное.
Звонок от начальницы, прозвучавший три часа назад, висел в промерзшем влажном воздухе комнаты, как гнилая, неисправная гирлянда: «Либо ты летишь на вахту в Мухосранск первого января, либо мы находим того, кто полетит вместо тебя. Подумай».
 
Подумать было нечем. Мозг, сжавшийся от холода до размеров грецкого ореха, выдавал только обрывки: Мухосранск… вахта… зарплата… долг за коммуналку… подарок сыну, племяннице… сосулька за окном, похожая на…
Предложение о вахте в Мухосранске звучало не карьерным шагом, а приговором к дальнейшему изгнанию — еще дальше от той точки на карте, которую он с трудом, но все же называл «отсюда».
 
Он сделал глоток чая. Горячая жидкость обожгла голый, требовательно урчащий желудок, и на секунду мир показался чуть ярче. В этой вспышке родилось первое решение.
Всё бросить: сжечь паспорт, уехать в деревню к тетке и разводить кроликов. Он даже представил себе усатого кролика, смотрящего на него с немым укором.
 
Нет. Кролики тоже, наверное, мерзнут. И воняют.
 
Чай начал остывать. Вместе с ним остывало первое решение, выкристаллизовываясь в нечто более практичное.
 
Второе решение: согласиться. Лететь. Купить перед вылетом самый дешевый «советский» - шампанское; напиться в самолете и встретить Новый год в облаках, рыдая в туалете. Поэтично, но дорого – шампанское нынче не дешевое.
 
Он подошел к окну, чтобы посмотреть на сосульку, причудливо застывшую в форме кривой ракеты с основанием гриба. Внизу, у подъезда, стоял сосед Сергей и пытался завести своего «Жигуленка». Звук стартера напоминал предсмертный стон пенсионера в конце бесконечной очереди к врачу. Ашот наблюдал, как Сергей вылез, пнул колесо, сел обратно, и стон повторился. Это было похоже на современный балет под названием «Русская Зима: Надежда Умирает Последней».
 
Глядя на эту трагифарсовую картину, Ашот ощутил в руке легкое тепло керамики — чай еще не окончательно сдался, и в голове, обогретой этим остаточным теплом, родилось третье решение — абсурдное, но единственно верное.
 
Он налил в термос остатки кипятка, бросил туда последнюю щепотку чая, закутался в шарф и вышел на лестничную клетку. Спустился вниз, к Сергею, который уже бился головой о руль.
 
— Сэргей, — хрипло сказал Ашот, стуча зубами. — Завезу.
— У тебя прав-то нет! — прохрипел Сергей, изрыгая клубы пара.
— Какой разница? — философски заметил Ашот. — Вас машина-то не заводит.
 
Они поменялись местами. Ашот пробрался за руль, в ледяную салонную мглу, нагнетающую ужас отчаяния. Он сделал глоток из термоса, положил руки на баранку и произнес, обращаясь к машине:
— Ну что, красавица? Давай по-хорошему: или мы с тобой сейчас заведемся и эдем за «Белым медведем», а потом я полезу на крышу сбивать ту сосульку, что над твоей головкой висит, или…
Он не договорил. Повернул ключ. Стартер скрипнул, глухо кашлянул и тут же затих. Потом еще раз – пока не тишину не разорвал рев и с выхлопной трубы не вырвалось облако дыма, похожее на призрака когда-то уверенной в себе жизни.
 
— Как?! — закричал Сергей.
— Разговоры по-мужски, Сэргей, — таинственно сказал Ашот, вылезая из машины.
 
— А насчет вахты… — он глянул на освещенное окно своей квартиры, где ждала пустая кружка.
 
Нет. Больше, очевидно, некуда.
Туманные «никуда» и «некуда» висели в воздухе его каморки, смешиваясь с запахом махорки и влажной штукатурки. Тоска ползла по облезшим, местами пожелтевшим от дыма стенам и была тяжелой, твердой, как неструганая доска, о которую постоянно цепляешься занозой.
 
Распрощавшись с соседом, Ашот проскользнул к тесному магазинчику, пристроенному близ его подъезда. Входная дверь, больше похожая на дверцу старого шкафа, висела криво. На ней, прилепленная на скотч и отчаянную надежду, болталась табличка из обтрепанной картонной коробки. Слова «НЕ ХЛОПАЙТЕ ДВЕРЬЮ» были выведены черным фломастером с такой силой, что он протер бумагу насквозь – каждая из букв угрожающе кричала предупреждением и смотрела на входящих точно нервный, вытаращенный глаз.
Осторожно закрыв за собой, он окликнул продавщицу – темноволосую женщину с едва ли не всегда красным, опухшим лицом. Дверь сзади омерзительно громко ударилась о стальной лист, словно разбилась вдребезги. Человек в дверях молчаливо прошел дальше. Бумажное предупреждение во всей красе явило свой смысл.
 
Отсыревшее помещение, где смешивался странный, почти неуловимый запах кошачьего корма и пыльного подвала, все острее поднимал в воздух запах застоявшегося алкоголя – как если бы перед лицом Ашота поставили дракона, дышащего на него из своей огромной пасти не огнем, а последствием похмелья и пригубленных 200 грамм чистого спирта. Холодный пот пробежал по его спине.
 
За пыльным стеклом витрины тянулись рядками упаковки «Юбилейного». Это печенье ел его сын в Ереване, когда был маленьким. Оно было сладким, сухим и стоило недорого. Размышлять долго не пришлось — спустя три минуты Ашот, выбрав двадцать упаковок печенья, спросил у продавщицы чай. Нашелся самый дешевый, пыльный, в прозрачных пакетиках — «Принцесса Нури». Расплатившись, он добрался до металлических дверей подъезда в несколько отважных шагов, что миновали гололедицу, режущий щеки ветер и ледяной не то снег, не то дождь.
 
Шестой этаж. Скудно обставленная квартира, некогда описанная в объявлении арендодателя красноречивым “стилем ретро”.
Даже для Ашота похожий ретро был слишком ретро.
 
Электрический чайник — единственную ценную вещь в его быту — он вынес на балкон. Балкон был крошечным, заваленным ящиками с инструментами и пустыми бутылками из-под воды. Он расчистил угол, водрузил на ящик плитку и чайник, поставил справа небольшой обогреватель. Посередине, на крошечный раскладной стол, осторожно выставил все упаковки печенья. Отодрав с пустой коробки часть картона, Ашот корявым почерком написал: «31 декабря. Ночь. Кто хочет пить чай — приходите. Разговоры. Печенье есть».
 
Картонка нелепо застыла снаружи входной двери в квартиру – приклеенная на широкие полосы скотча и смиренно ожидающая гостей.
 
***
 
Первый гость пришел еще до наступления вырвиглазной темноты. Это был Василий, дворник из их же дома, молдаванин, лицо которого напоминало высохшую, чуть объеденную насекомыми грушу. Он стоял, переминаясь в залатанных валенках, держа в руках завернутый в газету кусок сала.
— Ашот, я видел, ты тут свет включил на балконе. Неспроста, — сказал он хрипло. — Я сальца принес. К чаю.
— Заходи, Василий, — кивнул Ашот.
Они сидели на перевернутых ведрах, пили горячий чай, от которого вверх струились бледные комочки пара. Закусывали сначала салом, печенье оставили на десерт. Василий молчал пять минут, а потом сказал, глядя на свои потрескавшиеся руки:
— Жена звонила. Говорит, Новый год без меня как-то не так. Я ей не сказал, что в два ночи после праздника уже буду метлу в руки брать. Убирать их серпантин, их бутылки. Как будто я привидение, которое мусор убирает, пока они спят.
 
Ашот кивнул — понимал каждое слово. Он сам был таким же привидением для жильцов, чьи трубы он чинил — нужным, но невидимым – как сама собой разумеющаяся функция: без имени, потребностей и эмоций.
 
Потом пришла Марина из соседней общаги, кассирша из супермаркета. Она принесла пачку сливочных вафель «Артек». У нее дрожали руки.
— Я просто… я не могу одна, — выпалила она. — У меня соседки все уехали. А телевизор сломался.
Она плакала тихо, лицом в кружку. Ашот молча подлил ей чаю и пододвинул коробку с печеньем. Ей было под шестьдесят, и ее тоска была ощутимой, всепоглощающей.
Третьим был молодой парень Равиль, — тоже мигрант, работавший на стройке. Он принес бутылку дешевого портвейна «Агдам», но пил только чай. Говорил мало, на ломаном русском – глядел исподлобья, будто вытаскивая из головы старую, саднящую обиду, но когда заиграли (Ашот добавил на подоконник маленький радиоприемник) старую армянскую песню, его лицо вдруг ожило, и он начал тихо подпевать, барабаня пальцами по тонкому стеклу кружки.
 
К полуночи на балконе, заставленном ведрами и ящиками, собралось пятеро человек. Места не хватало: кто-то стоял, кто-то сидел прямо на бетонном полу, подстелив газету. Было тесно, дымно от пара, дыхания и обогревателя, но это была теснота странно-комфортная. Разговор был обрывистым, словно перепалка рабочих на стройке.
— У меня спина болит, как чугунная.
— Насчет денег обещали после праздников, глядишь, надурят.
— Ребенок по телефону спрашивает: «Папа, а Дед Мороз в Питере такой же?»
— Дед Мороз везде один, — хрипло сказал Василий. — Только подарки у всех разные. Кому — айфон, а кому — закрыть долги и чтоб трубы не текли.
 
Когда куранты начали бить, они все встали в тесном кругу, подняв вверх кто кружки, кто пластиковые стаканчики. Бой часов давно перестал быть для них сигналом к празднику, скорее — просто очередной отметкой: еще один год прошел. Выжили.
 
— За что пить? — спросила Марина, вытирая глаза.
Ашот посмотрел на эти лица, обветренные, усталые, освещенные тусклым светом из комнаты. Он поднял свою кружку.
— За то, чтобы спина меньше болел. Чтобы деньги был. Чтобы дети не забывал. Ну и… чтобы трубы… — он запнулся, — чтобы трубы не текли. Нэгде.
 
Они выпили. Чай без сахара был горьковатым, но сладость сполна возместило размякшее печенье.  Равиль вдруг достал из кармана большой, сморщенный мандарин, разделил его пухлые, налитые соком дольки и раздал всем. Кисло-сладкий вкус по-настоящему сделал атмосферу этой ночи новогодней.
 
Потом Равиль научил их простой игре в камень-ножницы-бумага на желание. Проигравший должен был рассказать что-то хорошее, что случилось за год. Василий рассказал, как нашел на помойке почти новый свитер. Марина — как покупательница однажды поблагодарила ее за улыбку. Ашот долго думал и сказал:
— В октябре починил трубу в подвал старухи. Она не заплатил, но дал мне банку соленых грибов. Своих! Прямо как у мой матери.
 
Они сидели так до трех ночи, пока не закончился чай и не подтаяло последнее печенье в открытой коробке. Холод ветра, вдруг яростно забившегося в окна, уже пробрался внутрь, но его не замечали: Ашот смотрел на этих случайных, чужих людей, ставших на несколько часов частью его балконного, сооруженного из ведер и подставок ковчега. Далекая точка на карте, грозно названная Мухосранском, была где-то там – очень далеко, но здесь и сейчас, в этом промерзшем квадрате убогого бетона, среди запаха металла, махорки и ванильного печенья, он вдруг почувствовал нечто вроде тяжелой, нерасторопной теплоты —  будничной, как старая, но исправная батарея — шершавая на ощупь, но дающая то самое тепло, которого достаточно, чтобы не замерзнуть. И продолжить жить