Хранители времени ч. 3

              Уважение к древности есть, несомненно,
            одно из проявлений истинного просвещения…

                Из решения Московской Городской Думы
                о строительстве исторического музея

Для игры Светлой Ночки «Эпиграф», задания 17,19 http://proza.ru/2026/01/10/236

      С тех пор, как у нас появился телевизор, и я стала смотреть парады на Красной площади*, меня всегда раздражало это громоздкое здание, загораживающее проход на площадь для парадных расчётов и колонн военной техники, а также колонн демонстрантов, что сразу по окончании парада заполняли праздничное пространство между ГУМом и Кремлёвской стеной.

       «Ну кто додумался так перегородить улицу Горького, без этого «мамонта» она вливалась бы в Красную площадь как река в море» - так ругалась я про себя, недоумевая, почему такое очевидное решение не пришло в голову никому. Однако же пришло, Ле Корбюзье в 1920-х г.г. предлагал вообще убрать здание музея с Красной площади как нарушающее архитектурный облик Москвы. Если бы его послушали, писать это текст мне бы не пришлось…

        С годами раздражение улеглось, хотя недоумение осталось, но появился и интерес к этому «Большому дому», а вскоре и к его содержимому. Но долгие годы я никак не могла собраться с силами и временем, чтобы наконец войти в это здание красного кирпича с башнями, так похожими на башни Кремля и чудесными окнами, обрамленными колонками-бусами, ширинками, килевидными наличниками. А адрес какой замечательный – Красная площадь, 1!

    Поскольку историей страны, собранной «в одном флаконе», следовало насладиться по полной программе, мне и потребовалось столько дней на сборы. И вот нынче звёзды сошлись. Я сперва хотела туда пригласить Катю и Веронику, и уже зашла на сайт ГИМ**, чтобы купить билеты, как увидела, что 9 февраля в честь дня рождения музея для посетителей скидки. Потому в субботу пошли втроём в Пушкинский музей, а в понедельник я повела себя в музей отметить этим визитом его день рождения.
И снова куранты. Их бой, измеряющий текущее мгновение, — единственный звук, способный замедлить суету на площади. Под этот размеренный стук сердца столицы я иду к зданию, которое само стало гигантскими часами, отмеряющими не минуты, а века.

     Строгий красно-кирпичный терем, вставший на этом месте не по прихоти чиновников, а по какой-то внутренней градостроительной необходимости, поскольку площадь мыслилась (умными людьми, отмечу) не как проходное пространство, а как замкнутый, сакральный форум страны. Когда-то здесь стоял Земский приказ — административное сердце старой Москвы. И словно сама земля, территория, пропитанная памятью о решениях, судах и указах, требовала нового, высшего смысла. Не управлять повседневностью, а хранить её итог — время, превращённое в вещи – вот предназначение этого здания.

       Идея такого строительства родилась из важной и несокрушимой мысли: уважение к древности — не причуда, а мера зрелости народа. Музей задумывался как школа для нации, только что оглянувшейся на своё прошлое и поразившейся его масштабу. И первый камень в его основание в осенний день 1.09. 1875 года заложил не просто император. Александр II, чья судьба уже была сплетена с величайшими переломами эпохи, своим жестом связал нить истории страны: отныне разрозненные артефакты должны были собраться в единое повествование, обрести дом и голос.

         Строили его, оглядываясь в прошлое, но глядя в будущее. Самым современным технологиям того времени поручили служить вечности: мощные металлические конструкции, скрытые в толще стен, паровое отопление, электричество. А внешне… А внешне он вступил в немой, гениальный диалог с тем, что напротив. Его стрельчатые завершения, килевидные арки, шатровые кровли — не слепое копирование, а благородная рифма к прихотливой симфонии Покровского собора. Два великана, разделённые площадью, будто уравновешивают пространство и время: один — взрывная, почти иррациональная фантазия XVI века, другой — строгий, учёный, систематизирующий взгляд века XIX. Вместе они образуют врата, через которые на Красную площадь можно попасть в географический и исторический центр России.

         Имена зодчих здесь известны - Владимир Шервуд и Анатолий Семёнов (военный инженер), имена подрядчиков – тоже, а вот имён 260 каменщиков и 300 рабочих других специальностей (плотников, резчиков, лепщиков, кровельщиков, подсобных) никто не помнит, разве что исторические архивы, хотя личные списки рабочих, особенно сезонных, часто не считались ценными документами для истории искусства и просто не сохранялись. Однако их «безымянность» — условна. Их присутствие ощутимо и материально и в кирпичной кладке, и в тысячах изразцов, и в белокаменных резных капителях, и в мозаичных полах. Их руки превратили чертежи в реальность, а значит, они остались вечными соавторами в этом шедевре русской архитектуры и истории.

      И вот я за порогом вместилища времени. На центральной площадке Парадных сеней с высоченными расписными колоннами, поддерживающими свод с «Родословным древом Государей Российских», напоминающим кровеносную систему, по которой история течёт нелинейно, меня встречает смотрительница и как оракул указывает направление осмотра.

     Отсюда, из этой точки отсчёта, начинается путешествие вспять. Поднявшись на один пролёт, останавливаюсь у флюгеров, выполненных в виде полых лёгких фигурок геральдических символов императорского дома: единорога и льва в коронах.
 
    Я не очень люблю в музеях залы с предметами первобытных времён, мне кажется, они везде одинаковые, и что различие в этих черепках, древних топорах и горшках, каменных бабах, кольцах и бусах, бивнях мамонтов и каменных дольменах видно настолько узким специалистам, что их по пальцам можно сосчитать.

      Но тут я ощутила это как погружение в глубину. Здесь время замедляется до тиканья ледников, до скрежета кремня. Залы первобытной общины — царство тишины и намёков. Находки археологов: кремнёвый наконечник, обломок сосуда с древним орнаментом, странная костяная фигурка, скупы, эти вещи-призраки. А когда взгляд поднимается к сводам, то останавливается поражённый «Каменным веком» Виктора Васнецова. Это не иллюстрация, а воскрешение, мост, который перебрасывает художник: от сухого факта — к живому дыханию эпохи, от осколка — к целому миру. Он, как и другие живописцы — Айвазовский, Репин, Поленов, — не украшал стены этого музея, а оживлял их, наполняя оштукатуренную кладку биением исчезнувшей жизни.

      А дальше время набирает темп, обретает лица и имена. Суздальский и Новгородский залы - не просто коллекция древностей, это — характеры.

      Вот Суздаль — смиренная, утончённая красота белого камня, лики святых, в которых читается небесная тишина. Вот он – южный портал Георгиевского собора в Юрьеве-Польском – наш Фрейбергский портал в вечность, светлый, резной, воздушный.
А вот Новгород — мощь, демократическая грубоватость, энергия вольного города, застывшая в массивных крестах и смелых фресках, золотых воротах Святой Софии. Два духа, две России, ведущие свой вечный спор.

     В зале 8 картина Генриха Семирадского «Похороны руса в Булгаре» (3,8*5,4 м), посвященная формированию древнерусского государства, где художник оказался способен раскрыть перед народом славные страницы его истории. Только это не учебная иллюстрация к процессу образования Киевской Руси, а философская и этнографическая поэма в красках о судьбе воина, о чужбине, о ритуале и памяти.
Неподалеку карта русских городов: Владимир, Рязань, Киев, Смоленск, Новгород Северский. Именно эти города, их князья и их дружины были теми силами, что формировали историческую реальность, момент которой, быть может, запечатлел Генрих Семирадский.

          Небольшой зал № 12 «Нашествие монголов на Русь и борьба против захватчиков. 1237 – 1240 гг.». При этом историческое название зала – «Памятники Ростова Великого и Ярославля», поэтому растительный орнамент цилиндрического свода копировал роспись церкви Спаса на Сенях в Ростове.

       Здесь же, на этом этаже, живёт одна из самых сильных материализаций власти — Государев двор эпохи Ивана Грозного, явленный не в хрониках, а в пространстве. Копия царского моленного места Ивана IV (Мономахов трон) в центре — это архитектурный манифест неограниченного самодержавия.  На его дверных створках помещен текст легенды, которая рассказывает о том, как в XII в. великий киевский князь Владимир Мономах получил в дар от византийского императора Константина Мономаха государственные регалии, среди которых была и знаменитая шапка Мономаха. Резьба, позолота, узорочье. Это не просто богато, это весомо, грубо, зримо. Здесь власть заявляет о себе не через указ, а через подавляющую, почти осязаемую ауру.
 
     Жаль, что нельзя вставить все те 100500 фотографий, что я сделала в этом музее и в этом зале. Тут великолепный сводчатый потолок, то алый, то золотой, в зависимости от направления света, украшенный травным орнаментом, созданным по образцу росписей галерей Покровского собора, и лепной карниз по периметру стен повторяет декоративные элементы одной из глав этого собора – визави музея на «том конце коридорища» Красной площади.

     Вот кстати отступление: о Мономаховом троне, копиях и Пушкинском музее. Известно, что часть экспонатов ГМИ являются копиями, слепками, макетами, и тут почему-то это никого не возмущает, в отличие от Пушкинского музея. Большинство посетителей (можно заглянуть в книгу отзывов) и я в их числе с восторгом принимают это как возможность увидеть шедевры земли русской, погрузиться вглубь и в атмосферу времени и вечности. Я сама была в Суздале в сентябре 2025г., но до храма, где стоит подлинный портал, не добралась. И радость моя, что я смогла его увидеть здесь, безмерна.

     Сделав круг по первому этажу, опять вышла на развилку к оракулу и по его(её) указке отравилась в залы Золотой кладовой, где история предстаёт в своём самом дорогом, почти неправдоподобном обличье. Основой собрания Золотой кладовой стала коллекция ювелирных изделий, завещанная Историческому музею П.И Щукиным, всего он передал музею около 300 тысяч предметов.

     Входная богатая, расписная арка в залы кладовой (три зала Христианской анфилады на одной оси с Парадными сенями) сразу сообщает всяк сюда входящему, что он попадёт в пещеру Али-Бабы на острове сокровищ. Приглушенный верхний свет добавляет в атмосферу пещеры чудесного, высокого в прямом и переносном смысле, волшебного шарма, а великолепные мозаичные полы, повторяющие рисунок мозаик из катакомб святой Елены в Риме, усиливают её многократно. Одну из таких мозаик, изображающую голубя с оливковой ветвью, я не удержалась и сфотографировала.

     «Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полуденном», да и алмазов, и жемчужин в Золотой кладовой тоже как в море не счесть, но как дополнение и оттенения золота (люди гибнут за металл!). Шедевры церковного искусства, жалованные и мемориальные изделия, предметы роскоши, модного быта, ювелирные украшения, посуда, оружие, государственные награды – всего не перечесть.

    Сфотографировать хотелось примерно всё, но я наступила на горло собственной песне и сфотографировала только половину, а здесь приведу лишь две фотографии: бриллиантовую звезду ордена Александра Невского «За труды и Отечество», который является единственной наградой, существовавшей с определёнными изменениями в наградных системах Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации, и жетон преподавателю музыкального училища КПМУ*** Ф.В. Муллерту от сослуживцев в честь 25-летия службы, как спец.привет Маше. Я вообще всегда умиляюсь достопримечательностям, связанным с преподавательской деятельностью. На многих фотографиях изделий в стеклянных витринах и я слабой тенью (отражением) присутствую как экспонат.

     Золото, золото, золото – как во дворце царя Мидаса, однако же здесь это металл, победивший тлен, поскольку временной диапазон – «от Ромула до наших дней», хотя, пожалуй, некоторые экспонаты уже присутствовали при рождении Ромула. Увидеть такое изобилие золота и драгоценных камней хотя бы раз в жизни стоит!
Но среди этого сверкающего безмолвия вдруг — всплеск стихии. Панно Айвазовского «Керченский пролив», где море, ветер, свет — вечное движение, пойманное гением и помещённое в сердце хранилища. Время здесь не только застывает в драгоценностях, но и вечно струится, как вода на этом полотне.

    Протянуты поздние нити минут,
    Их все сосчитают и нам отдадут   (А. Блок)

      Уходя, бросаю последние взгляды на свод зала А, представляющего собой шестикратно уменьшенную копию (!!!) подкупольной части Софийского собора в Константинополе.

   И, время, вперёд! Поднимаясь на второй этаж через четыре бесконечных лестничных пролёта, чувствуешь смену ритма.

     Эпоха от Петра до Александра III: здесь меньше былинной мощи Васнецова, меньше первозданной энергии. Время будто систематизировалось, надело мундир, выучило иностранные языки. Залы сдержаннее, но оттого лишь острее читается каждая деталь. Вот маскарадные сани — не транспорт, а фантасмагория на снегу, воплощение императорского карнавала. По верху - парадные портреты государей и государевых вельмож, которые обладали полнотой власти на всем и всеми, но не над временем, но со временем (прошу прощения за тавтологию) эту власть обрели здесь, в музее.

    Рядом — глобусы разных размеров и разных эпох: Россия осознаёт себя частью мира, измеряет его, наносит на карту.

    Про это хочу чуть подробнее. Неоднократно отмечала и в путешествиях (особенно в них, поскольку тогда отрешаешься от повседневных забот), и иногда в рабочих буднях, что вещи давно знакомые и вроде известные вдруг оказываются «терра инкогнита» хотя бы частично, а свежий незамыленный взгляд, заточенный на открытия, позволяет это увидеть в фокусе.

    Так случилось и в этот раз с глобусами. Я сфотографировала несколько, а все потому, что ещё на первом этаже на глобусе шведской королевы Кристины Августы, выкупленном и привезённым в Россию Петром I, впервые увидела и удивилась изображению Каспийского моря.

    Мы привыкли на современных картах видеть его, похожего на сильно располневший морской конёк, расположенным практически меридионально с севера на юг. А тут на глобусе вижу: вот Средиземное море, вот Чёрное и как небольшой придаток сверху – Азовское, и достаточно далеко от них на восток – почти круглое что? Большое, овальное, расположенное почти по параллелям с запада на восток озеро, явно видна дельта Волги, но совершенно непохожее на привычное изображение.

    Стала смотреть на других глобусах в музее – то же самое. Неужели этот гигантский водоём мог так сильно измениться за какие-то триста лет? Или географы прошлого могли так ошибаться? Стала выяснять, полезла в Интернет, и оказалось, что до тех пор, пока политические и экономические интересы Британии и России не сошлись в регионе Каспийского моря и сопредельных территорий Центральной Азии, точных карт этих мест не существовало. И на всех картах и глобусах его изображали как на карте Клавдия Птолемея, созданной примерно в 150 г. нашей эры. Вот такая история с географией случилась со мной в этот раз. Одно лишь остаётся воскликнуть: «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!» (см. эпиграф).

    Вот в отдельной витрине канделябр мейсенского фарфора «Присоединение Таврии к России» — политика, превращённая в изящный предмет интерьера. Этому музею было известно, что пройдёт время, и такое присоединение точно случится вновь.

    И вдруг — уют. Детские коляска, кроватка, креслице. Шикарный как по исполнению, так и по наполнению столик для рукоделия. И неожиданный портрет Екатерины Великой в русском костюме, в одной витрине с этим костюмом – тот самый бюст Вольтера, взирающий на всю эту ерунду с философским равнодушием. Деревянный шарнирный манекен, он использовался в учебном процессе в Академии Художеств наряду с анатомическими моделями и гипсовыми слепками с античной скульптуры, и напомнивший мне нынешнего Буратино только без носа.

    Керамическое убранство столовой из особняка Кузнецова, того самого – короля русского фарфора. Русский стиль, но уже не стихийный, а осознанный, коллекционируемый, музейный ещё при жизни хозяев. Прошлое становится предметом ностальгии и стилизации. У меня от мамы осталось большое блюдо кузнецовского фарфора, казавшееся в 80-х таким старомодным, а пройдет ещё лет так -дцать и станет оно вполне музейным экспонатом. 

    После гардероба уже на выходе из Парадных сеней, как резкий, пронзительный аккорд революции, ломающий историческую симфонию — «Роллс-Ройс» Ленина. Машина, на которой время понеслось с невиданной, сокрушительной скоростью. Он стоит здесь не как экспонат следующей эпохи, а как её предчувствие. Как напоминание, что музей — не склеп. Он — точка, где прошлое, даже самое отдалённое, не перестаёт говорить с настоящим, часто на самом тревожном, насущном языке.

    Время, проведённое в музее, закончилось, и за захлопнувшейся дверью мне машет хвостом бронзовый конь маршала Победы Жукова.
 
     Прошлое, собранное в кирпичных стенах за спиной, не давит грузом. Оно, как свод с родословным древом, простирает надо мной незримый купол, под которым понимаешь: эти залы — не цепочка застывших «тогда», это единое, длящееся «сейчас». Каменный топор, новгородская берестяная грамота, мундир петровского солдата, фарфоровая чашка и «неправильный глобус»— всё это диалог. Продолжающийся диалог эпох, который ведём мы с самими собой, чтобы знать, кто мы, откуда и, главное — куда идём, неся за спиной этот невообразимо тяжёлый и драгоценный груз времени.

     Музей на Красной площади — не мавзолей для истории, это её штаб-квартира. И пока в его окнах горит свет, время знает, что его не боятся, его просто уважают. А уважение, как известно, и есть начало бессмертия.

       P.S. Музеи — это точно хранители времени, ведь у них даже есть свои «единицы хранения» времени. В Историческом музее фонд содержит более 5 миллионов единиц хранения, информация официальная!

    «Чего еще ты ждешь и хочешь, время?» (Б. Ахмадулина)

=========

*до 1968 – дважды в год – на 1 Мая и 7 Ноября, с 1968 первомайские парады были отменены, Парады Победы на 9 Ма я проводились только в юбилейные даты: 1965, 1985, 1990
** Государственный Исторический музей
*** КПМУ – Киевское музыкальное училище, что такое П – нигде не нашла, а этот самый Фридрих Вильгельмович Муллерт ещё оказался и виолончелист, так что привет Маше абсолютно оправдан!