Азбука жизни Глава 4004 Обратная связь

Глава 4004 Обратная связь

Я сидела в лиссабонском номере с видом на замок Святого Георгия и нажимала «удалить», стараясь не думать о том, что каждый клик мыши — это щелчок затвора.

Двадцать очерков. Двадцать текстов, которые я собирала по ночам, по цитатам, по редким часам между репетициями и перелётами. Двадцать разрывов снарядов, выпущенных по русофобским ботам, по плоским учебникам, по той уверенной лжи, которую они принимали за знание.

— Ты уверена? — Эдик стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел, как оранжевый трамвай №28 вползает на кальсада-ду-Карму.

— Нет, — сказала я. — Поэтому и удаляю.

Наденька сидела на широком бархатном диване, подобрав ноги, с той идеальной осанкой, которую не убить даже двадцатью годами работы за компьютером. Она защитила диссертацию по машинному обучению, но пальцы у неё всё равно помнили Шопена. Рядом Тиночка — кудри торчат в разные стороны, в руках серебряная флэшка, которую она крутит так нервно, будто это чётки.

Мы сидели так тысячу раз. В Петербурге, на мехмате, когда готовились к госам. В Москве, на Арбате, после ночных квартирников. В Торонто, в лаборатории деда, когда он впервые показал нам нейросеть, различающую Баха от Моцарта с вероятностью девяносто семь процентов.

Только тогда мы не удаляли тексты. Тогда мы их писали.

— Клюнул кто-то? — спросила Надежда.

— Один. — Я закрыла ноутбук. — Из очень уверенных в себе.

— И?

— И всё.

Я не стала рассказывать, как этот «один» — автор трёх книг о «тоталитарной природе русского православия» — сначала высмеял норманнскую теорию в моём изложении, а потом замолчал на три часа. Как написал в личку: «Откуда у вас Зитцер 2024 года? Это же только в архивах легло». Как я ответила: «Значит, легло не только в архивах». И как он удалил свой пост, не сказав больше ни слова.

— Ты плачешь? — спросила Тиночка.

— Нет. — Я провела пальцем под глазами. — Это Лиссабон. Здесь всегда сыро.

Я оставила на сайте одну главу. Ту самую. Про португальские глаголы. Про ir para и ir a. Про то, как выбор предлога — это выбор судьбы. И под этой главой, первой строчкой в моём авторском профиле, висела теперь только пустота.

— Павлик звонил? — спросил Эдик, не оборачиваясь.

— Нет ещё. — Я посмотрела на телефон. — Но позвонит.

Павлик. И его братик Николай, которого все звали гением. Дед поставил нас перед двумя паяльными станциями и сказал: «Сделайте, чтобы работало». Мы сделали. На четвёртый час. Через тридцать два коротких замыкания и одну маленькую, но гордую победу.

Потом Николай уехал к деду в Калифорнию, потом защитил диссертацию по компьютерной лингвистике, потом они с Павликом построили компанию с миллиардом пользователей. А я окончила, потом консерваторию — и теперь мы с Эдиком летаем между Лиссабоном, Парижем, Порту и Сен-Тропе, и я до сих пор не знаю, где мой дом.

— Он всё ещё обижается, что ты назвала его «гением русофобов»? — спросила Тиночка.

— Это был комплимент. — Я пожала плечами. — Он не оценил.

Эдик улыбнулся.

— Он оценил. Просто не хотел тебе доставлять удовольствия.

Телефон зажужжал, как рассерженная оса.

Дядя Андрей.

— Я на связи, — Эдик наконец отошёл от окна и сел на подлокотник моего кресла. — Если что — я адвокат по уголовным делам, а не по клевете.

— Ты просто посиди красиво.

Я нажала «принять».

— Вика. — Голос дяди Андрея, московского юриста с привычкой начинать разговор без приветствия, ворвался в номер, как сквозняк из открытой форточки. — Я прочитал.

— Добрый вечер, дядя Андрей.

— Какой вечер?  Я на Таганке, пью кофе и смотрю твою страницу. — Пауза. — Ты удалила всё.

— Да.

— Кроме португальских глаголов.

— Они никому не угрожают.

— Я три часа ночью читал про Александра Невского, Вика. Три часа. А теперь его нет.

Я молчала.

— Объясни.

— Ты юрист, дядюшка. Ты же знаешь, что такое состав преступления.

— При чём здесь…

— Мои тексты — не преступление. — Я говорила тихо, почти ласково. — Но они — улика. Против тех, кто их читает. Против тех, кто их цитирует. Против меня. Я не хочу, чтобы по ним стреляли.

Пауза. В трубке слышно, как он ставит чашку на блюдце.

— Вика. Ты серьёзно считаешь, что твои исторические очерки — это оружие?

— Нет. — Я улыбнулась. — Это просто текст. Но из него можно стрелять. И уже стреляют.

— Я позвоню маме.

— Звони. Она не читает «Прозу.ру».

Дядя Андрей улыбнулся. Я знала этот звук. Капитуляция.

— Ладно. Но скажи мне одну вещь. Тот очерк про Екатерину и лошадь. Это правда? Про миф двадцатого века?

— Да.

— И про то, что она была… прагматиком? Что она не лицемерила, а просто…

— Не могла иначе.

Долгая пауза.

— Слушай, — сказал он другим голосом, без адвокатской стали. — У меня в производстве дело. Там женщина — директор завода. Ей пятьдесят два. Она восемь лет вытаскивала предприятие из долгов, а сейчас её травят за то, что она «недостаточно социально ориентирована». Понимаешь?

— Нет, — честно сказала я.

— Я прочитал твоего Петра. Про цену реформ. Про то, что вопрос не в том, хороший он или плохой, а в том, была ли альтернатива. — Он вздохнул. — Я завтра иду к ней с новой стратегией защиты. Спасибо.

Он отключился.

Я смотрела на телефон. Эдик молча сжал мои пальцы.

— Это был комплимент? — спросила Тиночка.

— Это был приговор, — сказала я. — Меня теперь и в арбитражном суде процитируют.

— Ты станешь мемом среди юристов, — Надежда наконец отпила остывший чай. — Это почётно.

Телефон зажужжал снова.

На экране высветилось: «Александр Андреевич».

Я выпрямилась. Эдик убрал руку. Надежда и Тиночка переглянулись.

Дед.

Я смотрела на его имя и думала...
— Привет, деда, — сказала я в трубку.

— Привет, Вика. — Голос был ровный. — Я прочитал твои очерки. Все двадцать. Удалила?

— Да.

— Молодец.

Я моргнула.

— …Что?

— Молодец, — повторил дед. — Вовремя. Я бы ещё вчера удалил. После первого же комментария.

— Но ты же всегда говорил… — я запнулась. — Ты сам учил меня, что нельзя отступать.

— Я учил тебя не отступать перед дураками. — В его голосе послышалась усмешка. — А перед умными — можно. Перед умными нужно вовремя перегруппироваться и ударить с другой стороны.

Я молчала.

— Вика. Ты инженер. — Он сказал это так, будто напоминал мне прописную истину. — Ты должна понимать: любой код — это не только инструкция. Это ещё и сообщение. Ты написала двадцать программ, которые объясняют людям, как устроена их собственная память. И они работали. А теперь ты их откомпилировала и убрала в архив. Это называется — релиз. Нормальный цикл разработки.

— Но я не хочу… — я замолчала, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ими пользовались те, кто…

— Кто будет стрелять?

— Да.

— Вика. — Его голос стал мягче. — Ты когда-нибудь паяла плату, зная, что её поставят в военный дрон?

— Нет.

— А я паял. В девяносто втором. Мы делали систему наведения для гражданской авиации, а заказчик оказался… не совсем гражданским. И я три ночи не спал, думал: снять проект, послать всё к чёрту, уйти. А потом понял: если не я — сделает кто-то другой. И сделает хуже.

— И что ты сделал?

— Довёл до конца. — Он помолчал. — Система до сих пор работает. Ни одного сбитого самолёта по вине нашего софта. А дроны… ну, дроны летают. Это не моя ответственность. Я отвечаю за код. И за людей, которым я его передал.

— Ты про Надежду?

— И про Надю, и про тебя, и про Тину, и про твоих мальчишек, которые сейчас читают твои тексты в Эр-Рияде. — Дед говорил медленно, будто диктовал письмо, которое будут перечитывать через много лет. — Вы все — мои транзисторы. Проводники. И я отвечаю за то, чтобы вы работали без перегрузок.

— Деда…

— Я пришлю тебе кое-что на почту. — В его голосе снова появилась деловая интонация. — Мои заметки по истории полупроводников. Думаю, твоим «русофобам» понравится. Особенно глава про то, как Советский Союз проспал кремниевую революцию, потому что академики считали транзисторы «капиталистической игрушкой».

— Ты хочешь, чтобы я это опубликовала?

— Хочу, чтобы ты это прочитала. — Короткий смешок. — А опубликуешь, когда поймёшь, что это та же самая история. Просто на другом языке.

Он отключился.

Я смотрела на экран.

— Ну? — не выдержала Тиночка. — Что он сказал?

— Он сказал… — я перевела дыхание. — Он сказал, что транзистор — это тоже исторический источник.

— В каком смысле?

— В прямом. — Я вдруг улыбнулась. — Он сказал, что кремний помнит всё. И что мои тексты — это просто транзисторы. Проводят ток, когда надо. Не проводят, когда не надо. А кто и зачем их включил в схему — уже не их дело.

— Мудро, — сказала Надежда. — Я поговорю с ним на выходных. У нас очередной спринт по его проекту.

— Он тебя нагружает?

— Он меня развивает. — Она улыбнулась той спокойной, уверенной улыбкой, которая появляется у людей, знающих цену своей работе. — Твой дед, Вика, — единственный человек, который сумел объяснить мне, почему нейросеть, различающая Баха и Моцарта, никогда не научится играть, как они.

— И почему?

— Потому что она не знает страха. — Подружка посмотрела на свои руки. — А Бах знал. Моцарт знал. Мы все знаем.

Я хотела ответить, но телефон зажужжал снова.

Код +966.

— Павлик, — сказала я. И нажала «принять».

— Вика. — Голос был низкий, с едва заметным акцентом, и в нём слышалась улыбка человека, который только что выиграл партию в шахматы, которую никто, кроме него, даже не заметил. — Я прочитал твои очерки. Все двадцать. За ночь. Спасибо.

— Ты где?

— В Эр-Рияде. Утро. Пью кофе, смотрю на пустыню, читаю про Александра Невского. — Пауза. — Эдик там?

Я протянула телефон Эдуарду.

— Привет, Паш. — Эдик взял трубку. — Ты читал главу про норманнов?

— Три раза. — В голосе Павлика послышалось что-то, похожее на благоговение. — Я всю ночь слал её своим вице-президентам. Знаешь, что мне ответил глава аравийского сегмента?

— Что?

— «Мы не знали, что у русских те же проблемы, что у нас».

Эдик усмехнулся.

— А ты что?

— А я ответил: «У всех есть проблемы с идентичностью. Просто одни их решают бомбёжками, а другие — текстами». — Павлик вздохнул. — Он не оценил. Но это ничего. Он инженер, ему простительно.

Я забрала телефон.

— Паш, ты зачем звонишь?

— Спросить. — Его голос стал серьёзным. — Ты удалила тексты.

— Да.

— Зачем?

Я посмотрела в окно. Трамвай №28 с лязгом огибал угол Руа-да-Бенто. Замок Святого Георгия подсвечивали снизу жёлтые фонари, и он казался декорацией к опере, которую я никогда не слышала.

— Потому что я испугалась, — сказала я. — Потому что я поняла, что из них действительно можно стрелять. И что однажды в меня выстрелят моими же словами.

— И?

— И я не хочу знать, кто будет держать ружьё.

Павлик молчал долго. На заднем плане щёлкали клавиши, кто-то говорил по-арабски быстро и деловито, где-то вдалеке зазвонил городской телефон.

— Вика, — сказал он наконец. — Ты помнишь ту дачу?

— Какую?

— Где мы собирали радиоприёмник. Дед дал нам схему, две паяльные станции и сказал: «Сделайте, чтобы работало». Мы три часа пытались, а он сидел в кресле и читал.

— Помню. — Я улыбнулась. — У нас ничего не получалось, потому что ты перепутал базу и коллектор.

— А дед не подсказал. Он сказал: «Сама ошибка — лучший учитель. Если я вам сейчас скажу, вы запомните на час. Если ошибётесь и поймёте почему — запомните навсегда». — Павлик вздохнул. — Твои тексты — тот самый приёмник. Они не работают, если в них не вникнуть. Они не стреляют сами. Стреляют люди, которые не поняли схему.

— И что ты предлагаешь?

— Верни их. — Просто. — Не для русофобов. Не для либералов. Не для консерваторов. Для тех, кто готов ошибиться и понять почему. Остальным всё равно не поможешь.

Он отключился.

Я сидела, глядя на тёмный экран ноутбука. Надежда молча перебирала струны гитары, не издавая звука. Тиночка читала что-то в телефоне и тихо улыбалась.

— Знаешь, — сказал Эдик. — Я, конечно, адвокат по уголовным делам, а не по философским. Но мне кажется, что сейчас тебе нужно открыть ноутбук и… что-нибудь написать.

— Что именно?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Про глаголы. Про предлоги. Про то, как ir para и ir a — это не просто движение, а способ думать о будущем.

Я открыла ноутбук.

Первая строчка. Моя страница на «Прозе.ру». Пустота.

Я открыла новый документ.

«Ir para Lisboa — значит ехать в Лиссабон и оставаться. Ir a Lisboa — значит ехать в Лиссабон и возвращаться.

Вся разница между эмигрантом и путешественником — в одном предлоге.

Дед уехал para Сан-Хосе. Он остался там. Я приезжаю a Лиссабон — и каждый раз возвращаюсь. Не потому, что я смелее или глупее. Просто у меня другое спряжение.

Бабушка Ксения Евгеньевна, когда я спросила её, почему она выбрала Лиссабонский университет, а не Кембридж, ответила: «Потому что здесь учат думать по-португальски». Я тогда не поняла. А теперь — кажется, начинаю.

Думать по-португальски — значит знать, что будущее строится из предлогов. Что para — это commitment. А a — это hope. Что нельзя приехать и не уехать. Нельзя остаться и не тосковать. Нельзя тосковать и не писать.

Я пишу. Значит, я ещё здесь.

Я думаю об этом, когда удаляю свои тексты. Я не знаю, уезжаю я или возвращаюсь. Я не знаю, останутся ли мои слова в чьей-то памяти или растворятся в чужом языке.

Но я знаю, что, пока я пишу, я существую.

И что, пока существует хотя бы один человек, читающий меня на том конце света — в Москве, в Петербурге, в Торонто, в Эр-Рияде, — я не имею права молчать.

Потому что молчание — это единственный предлог, который не переводится ни на один язык.

P. S. Дед, я вернула тексты. Не потому, что перестала бояться. А потому, что ты прав: транзисторы не стреляют. Стреляют люди. И лучше, чтобы у них была правильная схема.

P. P. S. Паша, я всё ещё помню, где у транзистора база. Это ты перепутал коллектор с эмиттером. И твой миллиард пользователей этого не изменит.

P. P. P. S. Дядя Андрей, удачи на заседании. Ваша заводчанка выиграет. Потому что восемь лет — это срок. И потому что альтернативы не было. Вы сами меня этому научили.

P. P. P. P. S. Надя, скажи Пьеру, что бабушка ждёт его курсовую. Воронёнок пусть тоже не расслабляется — Тиночка уже нашла ему научного руководителя на летнюю стажировку. Ваш дед, Александр Андреевич, сказал, что возьмёт обоих в лабораторию, если они сдадут экзамен по португальскому. Я знаю, что вы сейчас закатили глаза. Но он не шутит.

P. P. P. P. P. S. Эдик, спасибо, что посидел красиво. Завтра в Порту, не опоздай на рейс».

Я нажала «опубликовать».

Эдик смотрел в окно. Надежда перебирала струны. Тиночка читала мой пост и улыбалась во все свои кудрявые уши.

— Что там? — спросила я.

— Дядя Андрей, — сказала Тиночка. — У него статус в телеграме сменился. «Транзистор — тоже исторический источник». В кавычках.

— А у деда?

Тиночка обновила страницу.

— «Благодарю за точную формулировку. База — это всегда база. Эмиттер — это всегда эмиттер. Ошибка в десятом — исправлена в двадцать первом. Жду новых схем».

— А у Павлика?

Она посмотрела на экран и вдруг фыркнула.

— «Коллектор я не путал. Это была провокация. Вика, ты всё врёшь. P. S. Передай бабушке Ксении Евгеньевне, что я выучил португальский. Идиоматический уровень. P. P. S. Эдик, не опаздывай на рейс».

— Откуда он знает про рейс? — спросил Эдик.

— Он всегда знает. — Я закрыла ноутбук. — У него миллиард пользователей. И половина из них, судя по всему, летают между Лиссабоном и Порту.

— Жуть, — сказала Надежда.

— Гениально, — поправила Тиночка.

— Нормально, — сказала я. — Для Павлика — абсолютно нормально.

Я посмотрела в окно. Трамвай №28, переполненный туристами и влюблёнными, с лязгом вползал на кальсада-ду-Карму. Никто из его пассажиров не знал, что только что — в номере с высокими лепными потолками, на первой строчке моей авторской страницы — началась новая глава.

Глава, в которой предлоги значат больше, чем слова.

А слова значат больше, чем тишина.

Я не знала, останусь я или уеду. Я не знала, вернутся ли мои тексты к тем, для кого я их писала, или растворятся в шуме чужих пересудов.

Я знала только одно.

Мой код работает.