Всё могло быть по-другому

Я пришла в гости к замечательной семейной паре, с которой дружу уже больше двадцати лет. Повод был серьёзный: Ивану Михайловичу исполнилось восемьдесят шесть. В подарок я связала для него свитер из мягкой ангорской шерсти — кремового цвета, теплый, пушистый.

Иван Михайлович с благодарностью принял подарок и стал внимательно его разглядывать. А потом, указывая на свитер, взволнованно обратился к жене:
— Тамарочка, ты помнишь?
- Да, дорогой, именно такой я связала тебе когда-то. Ты проносил его всего два дня и подарил человеку с удивительной судьбой.
- Ты ведь не обиделась тогда на меня?
- Ну, что ты. Ты же сделал это с моего согласия.

Я была заинтригована их разговором и попросила рассказать про тот случай со свитером, связанным Тамарой Петровной.

Рассказ Ивана Михайловича.

— Это было в начале семидесятых. В то время я ходил радистом на сейнере у берегов Сахалина, в Охотском море. В моменты, когда в радиорубке были свободные минуты от радиосообщений, я выходил на палубу помогать матросам: разгружал тралы, обрабатывал рыбу, таскал ящики и снасти.
Коком на судне была Тамарочка. Мы, мужики, могли выделить время для перекуров, а вот у неё работы всегда было невпроворот: каждый день, и по нескольку раз, нужно накормить команду. Но Тамарочка урывками умудрилась как-то связать мне свитер — точь-в-точь как этот. Шерсть для него она купила у перекупщиков в порту. Ветра на Охотском море такие, что прошивают насквозь в любое время года, вот она и позаботилась обо мне.

В той экспедиции мы не успели ещё уйти далеко в открытое море, как получили сообщение: надвигается серьезный шторм. Капитан принял решение отстояться в ближайшей бухте. На карте она значилась безымянной, и никаких поселений поблизости не было.

В бухту мы вошли уже в сумерках и неожиданно для себя увидели на берегу огни. Стало ясно: кто-то там всё-таки живет. И действительно, утром удалось разглядеть какое-то жильё.

Капитан решил лично разведать, что это за место, и мы спустили на воду мотобот. Я поехал с ним, и Тамарочка напросилась с нами — ей очень хотелось хоть на час сменить качку на твердую землю. Капитан взял ещё одного матроса.

Мы с любопытством разглядывали хозяйство: добротный рубленый дом, подсобные постройки и вольеры с оленями. По двору носились четыре лайки.

Навстречу нам вышел хозяин — человек крупного телосложения, лет шестидесяти, с приятным и добрым лицом. Познакомились.
— Редко у меня бывают гости, а уж такие, прямо с корабля — и подавно. Добро пожаловать! Заходите в избу.

Жена его, Дарья, оказалась под стать мужу — щедрой и невероятно гостеприимной. Ты помнишь, Томочка, какой стол она нам накрыла? - Это было изобилие, которое не встретишь и в самых дорогих ресторанах: копчёная горбуша и кета, вяленая нерка, сушёная корюшка... Рядом — миски с красной икрой, которую можно было есть ложками. На горячее хозяйка подала оленину с печёным картофелем, грибами и травами. Были и куропатки, и фаршированные утки, и всякие морские деликатесы: мидии, моллюски в раковинах. Ну и, конечно, запотевший графин самогона, настоянного на таёжных ягодах. Под такую закуску да в такой компании беседа стала задушевной.

— Как же вы здесь оказались, уважаемый Алексей Илларионович? — спросил капитан. — В таком глухом месте, вдали от людей?

Хозяин ответил не сразу. Он неторопливо разлил по стаканам самогонку. Мы выпили, закусили рыбой и домашними разносолами, и только после этого он заговорил:

— Учителем я стал ещё до войны — в сельской школе под Лугой, что в Ленинградской области. Там и корни пустил: дом, жена, двое детишек... Когда война началась, меня почти сразу призвали. Провоевал от первого дня до последнего — домой вернулся в сорок пятом.

Он замолчал, задумчиво покрутил в пальцах пустой стакан.

— А возвращаться оказалось некуда. Деревню нашу сильно бомбили, дом сгорел. Жена и ребятишки мои погибли... Соседи рассказали, — он коротко, тяжело вздохнул. — Тогда я к сестре в Ленинград подался. Она из всей своей семьи одна блокаду пережила. У неё я и остановился.

Хозяин посмотрел на нас с грустной, едва заметной усмешкой.

— Снова в школу пошёл, математику преподавал. А в сорок восьмом одна история вышла… Учитель литературы у нас был — человек редкой души, образованный. На своём уроке обронил он про Зощенко, что писатель тот талантливый и честный. Кто-то донёс. Сразу собрали собрание... Требовали признать ошибки, наказать. А я заступился. Сказал, что нельзя человека за книги ломать. Что мы такую войну прошли, а теперь своих же давим…

Он помрачнел и добавил:

— Видно, тот же и на меня написал куда следует. Дали десять лет по пятьдесят восьмой. Отправили под Магадан... Через два года бежал... Понял: если не сбегу, то сгину... В лагере только и разговоров было, что о побегах. Но тех, кто уходил в тайгу, быстро ловили — охрана потом со смехом хвасталась, как их собачки беглецов находили. Я смекнул: в лес соваться нельзя, там я как на ладони. Поэтому решил идти к морю. Мне повезло, что наш лагпункт стоял не на дальних приисках, а всего в паре переходов от побережья — нас тогда бросили на заготовку леса для нужд порта. Пока охрана по привычке прочесывала ближайшие распадки и лесные чащобы, я уже через день вышел к морю. Я понимал: в тайге меня вычислят за сутки, а здесь, на берегу, вода станет моим союзником. Шёл по самой кромке, а где и по колено в воде, чтобы следы скрыть и собак со следа сбить.

Алексей Илларионович вздохнул и улыбнулся:
 
- Да, вот так море меня и спасло, и накормило. На отливах оно щедрое — чего там только нет! Находил в камнях морских ежей, разбивал их и ел икру — она сытная, маслянистая, силы дает моментально. Собирал мидий, ловил крабов. Иногда зазевавшаяся рыбина попадалась. Ел всё сырым — костер разводить не решался, чтобы по дыму не выследили.

- А что же было дальше?

- А дальше было так. Прошёл я ещё километров сто, и что-то мне подсказало: всё, не найдут. И вдруг  вижу баржу, которую выкинул шторм на берег. Может при шторме все погибли, может не нашли, но видно было, что лежит она уже здесь давно. Я, конечно, исследовал её. А в ней — чего только нет: лопаты, пилы, топоры и многое другое. Наверное, для какого-то лагпункта везли, да море не пустило. Я когда это всё увидел, впервые за всё время улыбнулся, потому что подумал: теперь не пропаду. Эта баржа и задержала меня на этом месте. Куда уходить от такого богатства? - Обследовал бухту и обнаружил, что в неё впадает речка. Глянул в воду, а она аж кипит — горбуша на нерест пошла. Тут я и понял: это знак. С одной стороны — баржа с инструментом, с другой — река, полная рыбы. В распадке, чуть в стороне от ветра, и лес стоял добрый, не чета береговому стланику. Понял тогда: хватит бежать. Здесь мой дом. Первые два года сильно хозяйничал. Обустроился: избу небольшую срубил, благо инструмент под рукой. Летом рыбу вялил, зимой на самодельных лыжах сопки изучал.
И вот однажды, верст за двадцать от своей бухты, набрёл на поселение староверов.

Закрытые люди, суровые. Поначалу враждебно встретили. Но я снова к ним пошёл. Не просить, нет. Привез  на волокуше инструмент с баржи — для них это было бесценным сокровищем, которое в лесу взять негде. Выменял на ружье и патроны, да на пару собачек. А потом, постепенно, стал помогать: то крышу подлатать, то завал на ручье расчистить.

Как оказалось, позже, община небольшая, мужиков не хватает, кровь застаивается. А "лагерный беглец" для них не преступник. В их глазах я был таким же гонимым, как и они сами. "Власть — от антихриста, а человек — от Бога", — так они говорили. Раз человек работящий и не несет в общину "мирскую скверну", такого могут и принять. Со мной так и вышло: посмотрели, что рукастый да непьющий, вот и подружились...Дарью свою я там и углядел. Вижу, что и она, хоть и робко, но поглядывает на меня. Где-то, через год, её отец благословил нас. Привёз жену сюда. Дом построил уже большой - вот, этот самый. Детей родили - два сына и доченька. Сам их грамоте обучил.

— Знаешь, Ирочка, — обратился ко мне Иван Михайлович, — сказать тебе, что мы были поражены услышанным — это значит, ничего не сказать. Это было глубокое, почти религиозное потрясение перед невероятной силой человеческой воли. Перед нами сидел человек, который, вопреки пережитому горю и несправедливости, не ожесточился, не сломался, а сумел совершить самое трудное — сохранил в себе Человека. Мы молчали и не находили слов.
 
Наконец наш капитан, ставшим вдруг хриплым, словно у него был сейчас ком в горле, голосом, произнёс:

— Это ж какую жилу надо в себе иметь, Илларионыч… Чтобы вот так...не озлобиться...не иссохнуть душой...и начать всё сызнова.

Тамарочка моя плакала и не стеснялась своих слёз. А потом спросила:
— А где же детки Ваши?
— Так сыновья-то выросли уже, — голос Алексея Илларионовича потеплел. — В этом году оба женились. Там они, в поселье. Рядом с дедом — отцом Дарьи моей — всем миром им избы поставили. Дед-то наш совсем старенький стал, пригляд нужен. А дочка моя вон, притаилась...стесняется. Мала ещё.

Лишь поздно вечером мы простились с гостеприимным хозяином и отправились ночевать на корабль. Подарков он нам собрал на всю команду: рыбы всякой, икры, солений и мяса вяленого.

Из-за шторма сейнер застрял в бухте, поэтому на второй день мы снова были на берегу. Конечно, пришли не с пустыми руками. Привезли муки, сахара, крупы разной. И книг из судовой библиотеки.

Алексей Илларионович был рад таким подаркам, особенно книгам. Он перебирал их, как великую ценность. И вдруг замер: увидел среди них сборник рассказов и фельетонов Зощенко.

— Надо же... Михаил Михайлович...печатают его теперь, — тихо сказал он, поглаживая обложку, а затем бережно перевернул страницу. На его лице промелькнула слабая, печальная улыбка.

Я переглянулся с капитаном, который, не выдержав, проговорил:

— Ведь вот парадокс-то какой горький... страшный парадокс, — капитан сокрушенно покачал головой. — Вы из-за этого самого Зощенко, из-за рассказов его, десять лет лагерей получили. Пострадали ни за что. А теперь — гляди-ка — в каждой судовой библиотеке этот писатель стоит, читай — не хочу. А Вы... из-за этой книжки всю жизнь в глухомани хоронились, до сих пор от людей таитесь.

— Так разве Михаил Михайлович виноват в этом? — Алексей Илларионович отложил книгу на стол. — Он сам страдальцем был. Конечно, останься я тогда в Ленинграде, всё могло бы по-другому сложиться. Да что теперь об этом говорить?.. Жизнь-то, считай, прожита. Но сейчас я живу открыто. Даже на службе состою.

— Как так? Расскажите! — почти в один голос спросили мы изумлённо.

— Вот так же, — продолжал он, — года два назад зашёл в бухту корабль. Пришли ко мне в избу пятеро, все в форме, при погонах. Оказались — люди государственные. Я тогда скрываться не стал, всё им как на духу рассказал... Они сидели, каждое слово моё записывали. А после, через зиму, вернулись снова. Привезли бумаги, что реабилитировали меня. Сказали, что посадили тогда неправильно. Даже паспорт выдали. Ну и уговорили егерем числиться. "Кому, — говорят, — как не тебе, Илларионыч, за этим лесом приглядывать?" С тех пор учёт зверя веду, за погодой слежу, в журналы записываю. Так что теперь, выходит, при деле я и при законе.


Иван Михайлович замолчал, глядя куда-то мимо меня, словно снова видел перед собой того седого учителя в таежной избе. Потом повернулся ко мне:

— Поверишь ли, Ирочка, когда он это сказал... Так мне светло и радостно стало за Алексея Илларионовича, что я невольно слезу утер. Прямо комок к горлу подкатил от этого чувства — справедливость-то, она ведь существует, хоть и запоздалая! Я тогда не выдержал, стукнул ладонью по столу и воскликнул:
— Ну, Алексей Илларионыч! За такое и выпить не грех!

Пока мы сидели за столом мужской компанией, моя Тамарочка в другой комнате с Дарьей общалась, да с дочкой её. С сейнера она специально для них подарки привезла. Девчушке — сладости разные да игрушки, что на судне нашлись. А Дарье Тамара подарила своё лучшее платье и две блузки.

Хозяйке обновы так по душе пришлись, что она в благодарность вынесла Тамарочке полмешка выделанных шкурок соболя и белки. Как ни отказывалась моя дорогая жена, Дарья настояла на своём:
 — Бери, — говорит, — не обижай. У нас этого добра хватает, а тебе в городе в самый раз будет. Здесь как раз на шубу.

Шторм стихал, и сейнер мог уже выйти из бухты в открытое море. В тот, последний день мы прощались с Алексеем Илларионовичем, как с самым близким, родным человеком. Мне до боли хотелось оставить ему что-то на память лично от себя, но ничего подходящего под рукой не было. Тогда я снял с себя свитер, который мне связала Тамарочка, и подарил ему. Конечно, перед этим тихонько спросил дозволения у своей дорогой женушки — она только ласково улыбнулась и кивнула.

Иван Михайлович замолчал, бережно коснулся свитера и добавил совсем тихо:
 
— Вот такие воспоминания навеял мне твой подарок, Ирочка. Будто снова я на том берегу, в избе сильного и смелого человека, которого не сломили удары судьбы.

Я смотрела на Ивана Михайловича и понимала: этот свитер, который я ему подарила, теперь тоже стал частью его истории — истории о том, что истинное человеческое тепло не подвластно никаким штормам.