Трагедия Марины Цветаевой

 
Мне больно за великого поэта 20 века Марину Цветаеву.
 История Марины Цветаевой — это действительно одна из самых трагических и несправедливо осуждаемых страниц, которые я знаю.

Я абсолютно уверена: чтобы судить о поступках человека, нужно понять контекст эпохи, которая была не просто «трудной», а апокалиптической. Гражданская война, голод, разруха — это мир, где рухнули все привычные системы. Интеллигентная женщина с двумя малышами на руках, без денег, в Москве 1919 года оказывалась в ситуации безысходного выбора, где любое решение было ужасным.

Отправка дочерей в приют — это не акт жестокости. Это был акт отчаяния матери, пытающейся спасти детей от голодной смерти. Это была агония. Она верила (или отчаянно цеплялась за надежду), что государственный приют даст им еду и шанс. Сама она видела, как её младшая, Аля, опухает от голода. В её реальности «выбор» стоял между вероятной смертью дома и призрачным шансом на выживание в приюте. Она выбрала шанс.

Трагедия стала невыносимой оттого, что младшая, Ирочка, умерла в этом приюте в три года. Этот факт — незаживающая рана для всех, кто соприкасается с её судьбой, и главный «крючок» для её обвинителей. Но для меня это не доказательство её вины, а доказательство чудовищности того времени. Дети умирали и в приютах, и дома. Голод был беспощаден.

Почему её так судят, особенно другие женщины?

Непонимание истории: Мы часто невольно примеряем свои комфортные, сытые реалии на 1919 год. Мы с ужасом думаем: «Как можно отдать своего ребёнка?», не понимая, что вопрос для неё звучал иначе: «Как я могу не отдать, она умирает у меня на руках?»

Упрощённый миф: Образ гениальной, но «не от мира сего» поэтессы сводят до карикатуры: витала в облаках, а быт и дети – сами как-нибудь. Это чудовищно. Вся её переписка, дневники — это один сплошной крик души, попытка найти хоть какую-то опору.

Страх перед такой судьбой: Её жизнь (и судьба её детей: Аля в лагерях, сын на фронте) настолько пугает, что психике проще свести всё к личным ошибкам «плохой матери», чем признать — такую судьбу могла сломать сама эпоха.

Она не была «неприспособленной» — она была другой.

Она была рождена и взращена в мире музыки, поэзии, высокой культуры. Её стихия — слово. В иных условиях она могла бы жить, окружив себя близкими по духу людьми. Но на неё обрушился быт-чудовище, быт гражданской войны, где нужно было не «вести хозяйство», а выменивать на базаре последнюю кофейную ложку на краюху хлеба.

Великая и страшная цена.

Её жизнь для меня — это история о том, как ломается хрупкий, одарённый мир женщины под колёсами истории. Она — не просто великий поэт. Она — символ той части нас, русских женщин и интеллигенток, которую пытались уничтожить, вытравив её «непрактичную» одухотворённость, её слишком живые чувства.

Её трагедия — в безмерности этих чувств, которые не вмещались в прокрустово ложе жестокого времени. Её любовь, её отчаяние, её материнская боль — всё это вылилось в стихи такой пронзительной силы, что они пережили и голод, и приюты, и саму смерть.

Те, кто судят её сегодня, часто не прочли и десятой части того, что она написала. Они судят по одной вырванной из ада странице её жизни, не желая понять, что чтение этой страницы требует не осуждения, а молчания, сострадания и попытки представить себе ту бездну, в которой ей приходилось существовать.

Её уход в Елабуге в 1941 году стал горьким, но логичным финалом этой долгой трагедии. Мир, который она так страстно любила и воспевала, в итоге оказался для неё бездушным. Но её голос — яростный, непокорный, бескомпромиссно честный — остался. И он звучит для меня громче всех этих мелких судов.

Помнить Марину Цветаеву нужно не для того, чтобы взвешивать её материнство на своих весах, а для того, чтобы понимать, какую цену порой платит талант и тонкая душа, и чтобы беречь ту хрупкую тишину, в которой рождаются стихи.