Ученики Великого Чародея

Ученики поднимались наверх почти на четвереньках: винтовая лестница была такой крутой, что казалась вертикальной цепью металлических петель. Откуда-то сверху доносились редкие  удары.
— Не отставай, Арсений, — шепнул впереди идущий Ялм. — Мастер сказал: опоздавших он больше не учит.
Арсений ничего не ответил. Дышать и так было трудно.
Когда они, наконец, вышли в купольный зал, город остался под ними — как круглая карта. Здесь, наверху, было почти темно: лишь из разреза в крыше, прикрытого прозрачной створкой, падала чуть зеленоватая полоска света. На неё упрямо был направлен гигантский объектив.
Возле объектива — стол. На столе — сферический сосуд из толстого стекла, в котором что-то едва светилось, словно там была гниющая личинка светлячка. По стенам — подвешенные к потолку маятники, трубки с разреженным газом, приёмники волн, катушки, похожие на гнёзда металлических змей.
— Становитесь по нишам, — прошипел Ялм. — И молчать. Доктор уже наверху.
Доктор сидел в глубокой нише у стены, сжав колени костлявыми руками. Он явно жалел, что вообще согласился подняться. Неснятая широкополая шляпа лежала рядом.
— Господин Мерад, — доверительным тоном проговорил Ялм, подходя поближе к нему, — вы обещали нам беспристрастие. Вы увидите странное, но умоляю: не спешите произносить слово, за которое вас потом будут цитировать в ваших скучных протоколах.
— Я врач, — сухо сказал доктор. — Люди приводят меня смотреть на тех, кто, по их мнению, потерял разум. Я не обязан верить ни им, ни вам. Я должен наблюдать.
— Наблюдайте, — кивнул Ялм на сферу на столе. — Там — то, из-за чего вы сюда поднялись.
Доктор склонился вперёд. Свет внутри сосуда не был ровным: он дёргался, мерцал всполохами. Казалось, внутри застряла крошечная молния, для которой не нашлось пути к земле.
— Газовый разряд? — предположил он. — Или... игрушка для впечатлительных учеников?
— Это человеческая душа, — спокойно ответил Ялм. — Очищенная до самой сердцевины, лишённая грубых оболочек внушений, привычек и болтовни. Голое ядро.
Доктор отпрянул.
— Вы фанатик, юноша. И ваш Мастер тоже. Внизу, между прочим, за каждой ложкой и парой ботинок стоят мои пациенты, а вы заперли в банку ещё одного.
— Если бы вы знали, кого именно, — усмехнулся Ялм, — ваша забота о человечестве резко поубавилась бы. Это anima instructrix, как выразился Мастер. Душа наставницы.
Он чуть наклонился ближе, понизив голос:
— В нашем городе есть особый подвид существ. Они сами называют себя попечительницами. С утра до ночи они учат кого-нибудь жить: детей, собак, соседей, — всё равно кого. Они вяжут мораль штопкой, читают проповеди по вечерам, раздают брошюры «Как не быть эгоистом при распределении воды». Их хобби — чужая совесть. Понимаете?
Доктор прищурился.
— Понимаю, — сказал он после паузы. — Но даже самое занудное существо остаётся существом, а не лабораторной свинкой.
— Мастер однажды сказал, что хочет найти абсолютно лишнего человека, — продолжал Ялм, будто не расслышав. — Не злого, не преступника, а именно — бесполезного. Кого можно было бы принести в жертву во имя знания, не нарушив ни один закон милосердия. И долго, очень долго он не мог этого сделать: у каждого встречного оказывался какой-то крошечный, но настоящий знак. Неумелая песенка, выученная в детстве молитва, чужой ребёнок, которого некому больше держать за руку.
— И? — невольно спросил доктор.
— Пока Мастер не спустился однажды в Дом Наставлений. Там, за белыми дверями, сидела порода женщин, которые вот уже тридцать лет обнаруживают в мире только один вид вреда — недостаток их участия. Они учили подростков правильно мыслить, стариков — правильно умирать, бетон — правильно сохнуть. Они без устали расширяли городскую сеть курсов и кружков.
У Ялма дрогнули губы.
— Согласитесь, господин Мерад, что если где-то и искать абсолютно лишнюю душу, то там.
Доктор сдвинул очки повыше на нос.
— Так значит, — медленно произнёс он, — там же вы и нашли... содержимое этого сосуда?
— Одну из них, да, — кивнул Ялм. — Но не волнуйтесь. Закон древних пророков был соблюдён: чрево её не носило новой жизни. Мастер проверил.
Доктор хотел что-то ответить, но в этот момент наверху, на лестнице, раздались тяжёлые шаги. Металл платы под ботинками глухо жаловался, объектив чуть дрогнул, улавливая вибрацию.
— По местам, — резко шепнул Ялм. — И, ради всего, что вам дорого, доктор, не показывайтесь раньше времени.
Ученики вжались в ниши. Свет в разрезе купола померк, когда створка слегка сдвинулась, закрывая небосвод.
В зал вошёл Мастер.
Он был в длинном белом одеянии, не то из шёлка, не то из изношенной лабораторной ткани. Лицо его за последние дни будто усохло; взгляд, наоборот, стал ещё тяжелей, чем когда-либо. Он поставил на стол маленькую лампу, коснулся контактного кольца — колба вспыхнула жёлтым огнём, отбрасывая на стены уродливые тени маятников.
Арсений вдруг увидел: небо над городом, видимое в узкий просвет, уже не просто серое. По внутренней стороне купола, как по изнанке гигантского черепа, шёл тонкий, зубчатый обруч тусклого света. Его не было ещё месяц назад.
— Кольцо выросло, — прошептал слева кто-то из учеников. — Посмотри, оно уже с выемками.
Арсений и сам это заметил, но не успел ничего сказать: Мастер подошёл к сферическому сосуду, долго всматривался в дрожащее свечение, потом медленно подтянул сосуд ближе к объективу.
— Она всё ещё не вернулась, — хрипло сказал он в пространство. — Она вырвалась за пределы поля и теперь плетёт свои уроки по самому небу. Видите?
Никто ему не ответил. Только доктор в темноте ниши шумно сглотнул.
Мастер тяжело опустился на колени посреди зала. Его руки и корпус начали двигаться — не как у молящегося, а скорее как у человека, решившего собственным телом начертить в воздухе невозможные углы. Локти вытягивались, переплетались, образуя острые, немыслимые фигуры; шея то склонялась набок, то выпрямлялась под прямым углом. При каждом новом положении из его горла вырывались длинные, тянущиеся звуки, бормотание с редкими, режущими слух гласными.
Лампа на столе сначала просто мерцала. Потом её пламя вытянулось, словно кто-то невидимый потянул его вверх. Свет в зале стал вязко-зеленоватым, с фиолетовыми проблесками, как будто кто-то смешивал химикаты прямо в глазу.
Маятники раскачивались не в одну плоскость, а во всех сразу. Из-под пола донёсся шорох. У Арсения задрожали колени.
— Это он зовёт её обратно из высших слоёв, — хрипло просипел Ялм. — Он пытается повернуть ход образов.
Возле стола, у ног Мастера, зашевелилось. Сначала Арсению показалось, что вспучился ковёр. Потом он понял: из камеры, где прежде стояла сфера, вытягиваются наружу тонкие, полупрозрачные руки. Они как будто пробуют на ощупь, можно ли подняться из плоскости в объём. Раз за разом они хватались за воздух и соскальзывали.
По стенам ползли какие-то фигуры — неясные, без лиц, с гладкими, как вылепленными из воска, головами. Они двигались неровно, с неестественными перегибами, будто кто-то чужой учился повторять человеческую походку, не до конца понимая, зачем вообще нужны колени.
У доктора в нише вырвался сиплый стон.
Арсений успел увидеть, как он падает. Падает как-то слишком быстро и криво, головой назад, подбородок вверх. Тело ударилось с таким звуком, будто уронили сухой мешок с костями.
— Держитесь! — закричал Ялм, перекрывая вой Мастера. — Сейчас начнётся приближение!
И началось.
Сосуд вдруг вспыхнул изнутри бешеным светом — не белым, а странно молочным, как свернувшееся молоко, и в тот же миг лопнул: не от удара, а словно его изнутри развернули. Стекло посыпалось на пол, оставив на камне отпечаток — не круглое пятно, а сложный знак, похожий на три перекрещивающихся ладони.
От люка в куполе и от узких окон вышло что-то вроде расползающейся гнили. Камень в этих местах становился мягче, терял форму, обвисал, как десна без зубов. Влажная, неприятная материя лезла внутрь, жадно охватывая стены.
Мастер, всё ещё стоявший на коленях, дернулся, как от удара. Его рука метнулась к лежавшему рядом ножу — узкому, с прямой, почти ритуальной рукоятью. Ялм, вскрикнув, рванулся вперёд, но не успел: металл уже вонзился Мастеру в грудь.
Брызнула кровь.
Ученики рванулись к нему, кто-то подхватил его плечи, кто-то пытался зажать рану ладонью. Мастер всё ещё был в сознании; он посмотрел на ближайшие лица и, словно успокоившись, чуть улыбнулся.
— Не удержите, — тихо сказал он. — Моя жизнь и так давно была чужой милостью. Теперь она возвращается к Владыке Форм.
— Мастер, — прохрипел Ялм, — мы остановили. Гниль отступает. Сфера разбита. Доктор... погиб. Город ещё жив. Скажите хоть, что это было.
— Вы видели дыхание распада, — Мастер на секунду прикрыл глаза. — Есть миры, где мёртвые желания, озлившиеся на живых, ищут себе плоть. Они шли за её следом.
Он кивнул вверх, к куполу.
— То, что вы зовёте небом, есть лишь изнанка чужого сосуда. Когда-то там было голое железо. Теперь вокруг железа идёт узор. Она связала его. Своими псалмами, своими наставлениями. Я хотел выдрать её из мира, а она, сбежав, научила самый воздух вязать по своему образцу. Теперь наш Синтезатор Форм внизу слышит только её голос.
— Вы говорите о той женщине? — выдохнул Арсений. — О наставнице?
— О да. Знаете, сколько усилий стоило её очистить? — Мастер слабо усмехнулся. — Снять одну за другой оболочки приличий, общественных ролей, предписаний... Выбросить мусор лозунгов... Дойти до самого ядра — первичного движения души. Оказалось, оно простейшее: навязать другим свою меру добра. И даже без тела, даже лишённая рук, она нашла, что вязать.
Он снова перевёл взгляд на учеников.
— Запомните: всё, что кажется неразрушимым, — храм, закон, каменная надпись, — однажды было видением. Призрак, наведённый чьей-то волей, застывает — и вы называете его вечным. Ваша задача — карабкаться по отвесной стене собственного бытия туда, где стоит Великий Чародей и создаёт низший мир из отражений. Там вам скажут, сколько стоит каждая вещь и каждая мысль.
Он глубоко вздохнул, кровь из под ладоней учеников хлынула сильнее.
— Я искал существо, которое ничем не дорожит, — прошептал Мастер. — Думал: убрав его, я не коснусь ни одной живой нужды. Нашёл целое племя наставниц. Ошибся. Даже их я недооценил. Их бесполезность оказалась такой активной, что прорвалась в небо.
Он на миг усмехнулся — так, словно увидел какой-то забавный парадокс, понятный только ему.
— Теперь мне не остаётся ничего, кроме как уйти. Может быть, тогда узор над городом распустится хотя бы на один ряд.
Он попытался сложить ладони, но сил не хватило. Голова его мягко склонилась набок. Кто-то закричал, кто-то смолк.

Через несколько часов Арсений стоял уже в другом круге — у подножия меркнущего Синтезатора Форм. Центральный Парк был забит людьми. Они держали в руках то, что берегли годами: старые чайники, не истёртые ещё рукоятки ножей, платки из настоящего шёлка, узор которых не расползался от взгляда.
Перед ними был серый, дрожащий корпус машины — не живое, но и не безжизненное сплетение минералов и кабелей. Когда-то оно работало мягко и непрерывно: ты приносишь образец — оно рождает копию, ещё одну, ещё. Теперь из его нутра выкатывались только бесформенные комки тёмного вещества, похожего на густую золу, смешанную с потом.
— Смотрите, — зло выкрикнула женщина рядом. — Я принесла нож. Настоящий, старый, от прабабки. Он ещё режет! А что вернуло мне это чудовище?
Она пнула ногой валявшийся у платформы предмет. Это было что-то металлическое, но без лезвия, без ручки, без смысла — гладкий ком, из которого будто забыли вылепить форму.
— Сплошной ком, — подтвердил кто-то. — Пудинг.
Слово прилипло, как ярлык.
— Пудинг, — глухо повторили другие. — Всё стало пудингом.
Арсений держал в руке стальной ящик. Там лежало то, что Мастер велел ему вынести ещё до ритуала: несколько старых предметов, уцелевших в довоенных убежищах. Хрустальный кубок, грань которого преломляла свет как пологий ледяной уступ. Небольшой оптический прибор с чистой стеклянной линзой. Зажигалка, способная родить огонь лёгким щелчком, без всяких катушек и полей.
— Дай пройти, — услышал он за спиной голос.
Он обернулся и увидел незнакомца.
Тот казался не из этого города: загорелое лицо, грубая, но крепкая куртка, штаны, сшитые явно вручную. На плечо у него была наброшена холщовая сумка, оттянутая чем-то тяжелым. В руках он держал предмет, который рядом с хрусталём и оптикой выглядел смешно: грубо выточенную кружку из дерева. Поверхность её была неровной, с заусеницами; обод — несимметричным.
— Ты тоже хочешь, чтобы он это перепечатал? — задумчиво спросил Арсений.
— Нет, — ответил незнакомец. — Я хочу, чтобы все увидели, что он этого не сможет.
Он протиснулся ближе к платформе, приподнялся на цыпочки и поставил кружку прямо на серую, подрагивающую плиту перед Синтезатором. Люди, заметив его, расступились, кто-то хмыкнул.
— Нашёл тоже ценность, — буркнул мужчина с обрезком трубы в руке. — У меня дома целая  полка таких была, пока не посыпались. Это тебе не хрусталь.
— Давайте посмотрим, — тихо сказал незнакомец.
Машина, казалось, почувствовала новый предмет. На её серой поверхности возникла вмятина; откуда-то из глубины, подрагивая, вылез язычок склизкого вещества, набрал в себя чёрной пыли, перемешанной с мельчайшими крупинками кварца. Всё это слепилось в шар, который начал раздуваться, принимать форму... и тут же осел, рассыпался, как недожаренная лепёшка.
Кружка так и осталась стоять, как стояла.
— Он не может, — громко произнёс незнакомец. — Ему для копии нужна ясная, законченная схема. То, что создано руками впервые, не укладывается в его память. Здесь нет прежнего чертежа. Только следы пальцев.
Он снял кружку с плиты и, небрежно стряхнув с неё пепел, повернулся к Арсению.
— Пойдём, — сказал он. — Тут всё скоро развалится окончательно.
— Куда? — машинально спросил Арсений. — Синтезатор всё ещё... работает. Может быть, Мастер ошибся, и...
— Твой Мастер как раз всё понял верно, — перебил его незнакомец. — Они строили мир на копиях. Сначала это казалось спасением. Война разнесла всё, люди прятали по подземельям чайники и клавесины, а потом пришли такие машины и стали множить. Но любая множественность по одному чертежу вырождается. Ты сам видел.
Он кивнул на каменные фасады вокруг парка. Фасады сползали, как тесто: углы кренились, балки выворачивало, поручни рассыпались от лёгкого прикосновения.
— Я из лагеря на северной окраине, — продолжил незнакомец. — Там мы вырубаем деревья, выкапываем глину, плавим металл. Я сам ковал вот это.
Он вытащил из-за пояса нож. Лезвие было кривоватым, с неровной кромкой, ручка — обмотана проволокой.
— Не смейся, — спокойно сказал он, заметив, как Арсений моргнул. — Этот нож режет. И не рассыпается, если его уронить. Да, мы пока далеки от твоих хрусталей и стальных зажигалок. Но между моей кружкой и той серой массой, что валяется у платформы, пропасть глубже, чем между кружкой и кубком.
Они отошли к краю парка. Толпа позади начинала бушевать: кто-то уже кидал в Синтезатор камни, кто-то пытался лезть наверх, хватаясь за металлические выступы.
— Зачем ты принёс сюда свои вещи? — спросил Арсений. — Чтобы... показать нам, что вы умеете без машин?
— И это тоже, — незнакомец поставил кружку на крышку стального ящика Арсения. — Но главное — ради него.
Он кивнул на ящик.
— Открой.
Арсений колебался, но послушался. Крышка поддалась с тихим скрипом. Свет серого дня упал внутрь, искрясь в гранях кубка, скользя по гладкому корпусу зажигалки.
— Мы тоже собираем такие вещи, — задумчиво произнёс незнакомец. — Не чтобы копировать. Копировать нам всё равно пока нечем. А чтобы помнить, к чему можно стремиться. Не как к точной копии, а как к звезде, до которой не дотянешься руками, но на которую ровняешь дорогу.
Он бережно взял хрустальный кубок, поставил рядом с деревянной кружкой. Контраст был почти оскорбительным.
— Видишь путь? — спросил он. — Вот — когда-то созданное совершенство. В нём сочетается техника, вкус, терпение многих рук и умов. Вот — наш сегодняшний уровень. Грубый, но честный. А там, под ногами, — пепельная масса, которую шевелит мертвеющая машина. Мы не вернёмся к первому, перепрыгнув через второй. Нам придётся пройти все ступени, как человечество уже ходило раньше, только без иллюзии, что кто-то сверху снова подарит нам готовые формы.
Он положил кубок обратно в ящик, а кружку — туда же, рядом.
— Ты был учеником Мастера, — сказал он. — Значит, привык иметь дело с призраками, формулами и снятыми оболочками. Хочешь — поедешь со мной. Будешь учиться иметь дело с деревом, глиной и болью в пальцах. Увидишь, что создавать — не то же самое, что копировать.
— А город? — шепотом спросил Арсений. — Он же останется под этим... узором.
Незнакомец поднял глаза на купол.
Зубчатый обруч над головой стал толще. Теперь он был как перевёрнутая кружевная тирада, вплетённая в сталь. В её выемках копошились маленькие бледные огоньки — как точки в списке назиданий.
— Пусть остаётся, — сказал он. — Когда-нибудь те, кто родится после нас, будут смотреть вверх и думать, что так и должно быть. Что небо всегда было в поучениях. А где-нибудь далеко отсюда мальчишка возьмёт в руки нож, который сам выковал, и поймёт, что мир начинается там, где твоя рука впервые делает нечто, чего до неё не было.
Он накинул сумку на плечо, взял стальной ящик Арсения — не как собственность, а как ношу, разделённую пополам.
— Решай по дороге, — бросил он через плечо. — У нас до лагеря тридцать вёрст. За это расстояние у тебя будет достаточно времени понять, кого ты хочешь слушать: ту, что плетёт над городом светящиеся заповеди, или того, кто, быть может, молча смотрит на нас с вершины невидимой горы.
Арсений оглянулся.
Сзади гул города сменился каким-то новым звуком — низким и протяжным. То ли рушилось что-то большое, то ли толпа наконец обрушилась на машину. Кольцо в небе вспыхнуло чуть ярче, будто довольно отметив ещё один урок, прочитанный до конца.
Он сделал шаг вслед за незнакомцем.
Пыль под ногами взвилась, оставив в воздухе продолговатое облачко. Оно не держало формы, не хотело быть ни копией, ни узором. Просто поднималось и исчезало, уступая дорогу тем, кто, спотыкаясь и ругаясь, шёл прочь от города к тем, кто когда-то снова научится вырезать первый в мире кубок из грубого, установленного на костяной ножке куска стекла.