Сорока-ворона. 7. Красивая или некрасивая?

Наша турбаза была крайней и самой скромной, но в этом и есть вся ее прелесть. Хорошо, что деревянные домики на два человека, хорошо, что был кустарник, который устанавливал границу, за которой мелкое озерцо, где мальчики по щиколотку в воде марлей ловили устриц, а там, дальше, уже не обжитая человеком природа, за узкой полоской песка  не все желтое, выгоревшее на солнце пространство, есть  ковыль, типчак, тонконог, мятлик, овсец, перекати-поле, настоящая Таврийская степь, и, конечно же, море. Оно особенно красиво ранним утром, когда еще не взошло солнце, и ночью. Какая прелесть оно в эти минуты!

В обед к нам за стол подсели наши знакомые из автобуса: мужчина сорока лет, его звали Анатолием Трофимовичем, и Таня.

Теперь я мог рассмотреть его. В нем нет ничего примечательного. Рост? Но мужчин под метр девяносто много. Волосы у него черные, он коротко острижен, уши средние с длинными свисающими мочками,  форма лица – правильный овал, на подбородке и щеках легкая щетина,  нос короткий, глаза карие, в них читается глухая, затаенная боль. Остается рот. Рот не большой и не маленький, губы не тонкие и не пухлые.

Он рассматривал все вокруг. Но в столовой ничего нет такого, что могло заинтересовать: столы и стулья. Впрочем, не одни же мы проголодались. От столов доносился шум (там были люди, мужчины, женщины, дети): кто знакомился, кто делился первыми впечатлениями и так далее. Рассмотреть кого-то в калейдоскопе лиц было невозможно. Да, и зачем?

-Ищите нашу знакомую? – спросил его я.

-Нет. Просто смотрю.

-Она как-то сразу пропала. И, по-моему, не попрощалась. Но мы почти не знакомы. Знаем о ней только то, что она красивая. Или некрасивая?

Анатолий Трофимович, когда я завел речь о женщине в комбинезоне, сразу как-то сник. Было такое впечатление, что расстроился. Но он не расстроился: ему было неприятно, что его подловили на чужой женщине. Она точно заинтересовала его. И это при том, что рядом была Таня.

-Мы даже не спросили, как ее зовут, - заметил тут Ночевкин.

Она его тоже заинтересовала, но он не подавал виду, так что, мое утверждение ничего не значит, это всего лишь догадка. Но даже если и догадка, так сказать, фокус мозга, вымысел, в ней могла быть доля правды.

-Да мы, наверное, и не узнаем ее, если встретим на пляже без комбинезона. А в столовой у нее, видно, другая смена. В столовой мы ее не увидим.

И дальше:
-Она красивая? – спросил я в воздух, но затем, остановив взгляд на Тане, продолжил. – Как ты думаешь?

Таня, фыркнув, не ответила мне.

Мы, я и Ночевкин, продолжили этот разговор, уже расставшись с папой и дочкой («Встретимся на пляже»), когда шли к домику, но и потом все говорили о ней.

-Ты так и не ответил на мой вопрос: она красивая. Анатолию Трофимовичу девица понравилась, поэтому и смущение, и конфуз, впрочем, смущение и конфуз – одно и то же: ему было неприятно, что я завел о ней речь при Тане. А Таня… Ты видел, как она фыркнула. Таня, еще маленькая, но уже ревнивая, приревновала папу к ней. Она никого не оставила безразличным. Знаешь, мне кажется, что она обыкновенная, не совсем, конечно, у нее правильные черты лица, но они ничего не значат, если лицо не наполнено смыслом, все равно каким, только не дурацким, хотя дурочки тоже ничего; она берет своей пьяной распущенностью, мнимой доступность. У нее выражение глаз пьяное, но она не пьяная. Глубокие, рваные царапины на каблуках белых босоножек, тонкий ремешок, спадающий с маленькой пятки, и прочее, и прочее, все возможные и невозможные недостатки, что тут скажешь, ее неряшливость идут в зачет, перекрываются очарованием ее молодости. Она - приятная женщина. С такой хорошо, легко в самом начале, а потом наоборот – трудно (тяжело).

-Ты все рассмотрел – даже пятки.

-А ты нет. Вот-вот ты почти влюбился в нее. Надо сейчас же найти ее, пока ее не нашел Анатолий Трофимович. Так красивая она или некрасивая?

-Вот пристал. Ты же сам сказал, что не знаешь, какая она. Больше, чем то, что она приятная, ты не даешь. Ну, красивая. Но я еще не влюбился.

На пляже мы пошли мимо турбаз, которые были по левую сторону. Их очень  много. Там не только был песок, но и кусты. Мы встретили папу и его детей, двух мальчиков, которые отрыли черный корень и теперь носили к нему из моря воду.Рядом, чуть выше, дальше от воды на расстеленном на песке махровом полотенце сидела их мама - молодая женщина тридцати пяти лет в желтом купальнике. Тут же другие купальщики. Были "Волга" и рядом с ней разбитые (натянутые) две палатки. Навстречу нам попались юноша и девушка. Они были одеты. На ней широкая светлая юбка и белая блузка, на ногах черные туфли без каблука. Он смотрел на нее влюбленными глазами. Она – прямо перед собой. Выражение лица не то злое, не то сосредоточенное,будто она соображала "что ей та любовь сулит?". Я решил, что немного злое, будто хотела сказать, что зачем ты меня сюда привел, ей здесь все не нравилось, а больше всего она сама себе, но у нее были подведены глаза, на губах помада, на щеках неестественный румянец, то есть все, как надо, как раз для свидания, но не к месту, хотя о «месте» она не думала, ее раздражал сам факт, что она здесь. Они  шли по краю пляжа, у самой воды: «Как мы с Ольгой» Было два часа пополудни, самая жара.

-Ее нет. Странно. Такая женщина… Она обязательно должна была прийти на пляж, одна или уже с кем-то. Такие женщины редко бывают одни, - продолжил я.