Ключи и... гл. 1 Преступник

Часть 5
 Глава 1. Преступник
           – Всеслав! – в ужасе воскликнул я, увидев, как он рухнул от удара в шею.
       Что это? Удар этого проклятого гориллы будто срубил Всеславу голову. Помимо слабости, нарастающей в моём теле от раны под ребрами, из которой текла ручьём кровь, меня охватил ужас, что Всеслав убит. Если он убит, если он умер, что будет с Ли? Сможет она это пережить… мне было больно думать о том, что нет, что она не переживёт его смерти…
      Я не знал, где Ли сейчас, я даже не мог понять, жива ли она, моя физическая оболочка была в таком состоянии, что мне самому оставалось несколько минут, возможно, потому что Ли мертва…
       Но сейчас я не должен был думать об этом, не позволять себе, иначе умрём мы все. Сейчас я должен был помочь Всеславу, ради неё, ради моей Ли. Если она жива, необходимо, чтобы был жив и он. Я подполз к Всеславу, зажимая свою рану, из которой торчал короткий чёрный нож, каждое движение причиняло мне пронзающую до самой спины боль, и плохо двигались ноги, немея. И это я ещё не видел, что за мной тянулась широкая кровавая полоса.
       — Всеслав… господин Всеслав, — спохватился я, негоже называть господина только по имени.
      Я тронул его… Господи, он не дышит… он так бледен, мне стало страшно, убит… Господи, только не это.
       — Всеслав… только не это... Ты слышишь?!.. — я толкнул его в бок, но от резкого движения у меня потемнело в глазах. Это разозлило меня, я уже не думал, прилично ли называть этого паразита просто по имени. Я потряс его ещё, он был безучастен, как тряпичная кукла, да как тряпка, чёрт его дери… — Всеслав! Всеслав… Мерзавец! Господи… проклятый мерзавец, как же я ненавижу тебя!..
       Бесполезно, он болтался как мешок с его проклятой требухой. Невозможно, чтобы он умер. Я сам холодел, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. Я перепачкал его своей кровью… И вдруг… мне пришло в голову… мне пришло в голову такое… Я потом вспоминал это мгновение, изумляясь самому себе. Я вырвал нож из своего бока и полоснул себя по запястью, даже не почувствовав, потому что почти ослеп от той боли, что разорвала меня надвое, кровь хлынула мне на пальцы и из раны на запястье на лицо Всеслава, на его губы, прямо ему в рот…
      …Я словно вынырнул из глубины, хватая ртом воздух с жадностью отпущенного на свободу. Что это было со мной? Неужели… я умер? Умер, а теперь ожил. Ожил точно. Я начинал чувствовать запахи, странный запах, что сразу удивил меня здесь, на этой полярной станции, потом различил какой-то странный звук рядом, не мог ещё понять, что именно за звук, что-то странное, а во рту какой-то вкус… какой-то чудесный…
       Я открыл глаза, мир начал проступать из красноватого тумана, оказалось, шея ужасно болит… я лежал навзничь, и… Тут я всё вспомнил, и в ужасе, что Ли, быть может, лежит тут рядом раненая и именно она так задыхается, булькая, я сел, оглядываясь по сторонам. На лице у меня что-то мокрое и липкое, ещё не открывая глаз, я попытался вытереться…
      Нет, Ли не было, но здесь был Серафим, истекающий кровью. Я вскочил, выбежал в коридор, крича о помощи, мне кажется, я никогда так громко и отчаянно не кричал. А сам вернулся к Серафиму, думая только об одном, Ли нигде нет, похоже, этот громила, что ударил меня, и увёз её, ещё не знаю, как он это сделал, ведь отсюда не улетишь, как обычно. И теперь, чтобы её найти, мне нужен Серафим.
        Я наклонился над ним, удивительно, до чего он красив… невольно подумал я, умирающий Ангел, и правда, казался красивее обычного. Я зажал его рану руками, как мог, скомканной одеждой, валявшейся рядом, я так и не успел одеться…
        — Серафим, не вздумай… не вздумай умереть… Разве ангелы умирают?.. Серафим!.. — я смотрел в его лицо, надеясь, что его веки дрогнут, и он оживёт, но пока всё было тщетно. С другой стороны, нервно думал я, если кровь продолжает сочиться из раны, значит, сердце ещё бьётся, и он жив.
      Наконец, прибежали на помощь, оттеснили меня, деловито склоняясь над Серафимом, и попутно расспрашивая, что произошло. Серафима подняли и унесли, я ринулся, было, за ним, но меня остановили.
       — Что здесь произошло? — суровые лица, суровые глаза. 
       — На нас напали, — ответил я, подавляя первое желание послать их к такой-то матери, как они смеют меня допрашивать. Но мне была нужна их помощь и не нужно обнаруживать, кто я, поэтому, я выдохнул, опуская лицо, чтобы они не видели моих горящих глаз.
        — Напали? Кто?
        — Я не знаю, — честно признался я.
        — Вы любовники с тем человеком? С раненым? — ещё строже спросили меня.
        — Что?! — я даже рот открыл. — Да вы что… Нет!
        — Кто признается… — хмыкнул кто-то. — Глупо спрашивать.
        — Я бы признался, — зло сказал я, выпрямляясь. — Он мне не любовник, он мой раб.
       — В Антарктиде рабов и господ нет, — сказал кто-то глубоким голосом, и прозвучало это гордо, почти высокомерно.
      В маленькую каюту вошёл человек, коренастый и широколицый, русоволосый, с красивыми пышными усами и бородой, не так как большинство здесь, и с волной густых русых, с рыжинкой, волос надо лбом. И глаза у него были с рыжинкой, зелёные.
       Он долго смотрел на меня, потом обернулся на остальных, а людей набежало и набилось в каюте уже десятка полтора, и ещё прибывали, судя по звукам из коридора. Под его взглядом все умолкли, он выбрал одного, из стоявших рядом.
       — Что здесь произошло?
      Мне было плохо видно, но судя по тому, как старательно затараторил тот, кого спрашивали, как старался, не моргая смотреть в глаза этому главному, чьё имя я услышал в следующее мгновение, этого главного все уважали и боялись.
       — Роман Романыч, убийство… Вот этот ранил второго, мы застали, вроде ещё живым, но он плох. Ребята понесли в лазарет… Этот утверждает, что они не любовники, но нам кажется, врёт, он вон… голый. И в кровище весь… Говорит, тот раб его…
        — Как будто это мешает… — хохотнул кто-то в толпе.
        — Помогает, скорее…
       Но смешки тут же оборвались, когда Роман Романыч, не торопясь, обернулся на них.
        — Прекратить свиной балаган! — тихо сказал он. — Кому тут весело от преступления? Разврат и убийство кого-то веселят? Так я отправлю на большую землю насладиться этим вполне.
        После он снова, не спеша, обернулся к первому, говорившему, похожему на бритого верблюда и сказал:
        — Всем разойтись. Кевин, отведите этого юношу ко мне. Каюту запереть, только Джеки может войти и осмотреть здесь всё. Передайте, я его жду с докладом.
        — Роман Романыч, я здесь! — подал голос кто-то из толпы.
       И через несколько мгновений протиснулся маленького роста черноволосый уроженец Востока, похожий на статуэтку их, китайского божка, но не из толстячков, а очень стройный, поджарый, как доберман.
        — Кто ещё не слышал, всем разойтись! — сказал этот Джеки. — Всё затоптали…
       Он скользнул по мне острым взглядом, мне показалось, как лазерный сканер. Роман Романыч вышел, толпа начала редеть.
        — Оденьте его, — сказал Кевин тем, кто шагнул ко мне, чтобы проводить к этому их Роману Романычу. — Ни к чему в таком виде по станции бегать.
       Я в общем-то не был совсем уж обнажённым, не знаю, чего они так уж кривились, термобельё я всё же успел натянуть, как и Ли, до того, как этот лохматый гризли ударил меня, понятно, что все они одеты в свои толстые свитера и комбинезоны, тут, что называется, время будто остановилось, несмотря на совершенное отопление, микроклимат, особые материалы, полимеры, сделанные, как и всё почти сейчас из переработанного мусора прошлых веков. А эти одеты до сих пор как двести и триста лет назад в толстючие свитера и клетчатые рубашки. Хорошо хоть ботинки современные…
      Мне принесли одежду, потому что моя была вся в крови, и даже позволили умыться, смыть кровь с рук, и с лица, вот как я спасал Серафима, что весь перемазался в его крови как вампир. А после Кевин повёл меня по коридорам, ничего не говоря, я чувствовал себя арестантом, чувствую, к тому и идёт.
      Я вошёл в обшитую красным деревом старомодную каюту с гостиной и кабинетом, спальня пряталась от меня за дверью с инкрустациями. Откуда он её, с «Титаника», сюда притащил, любит роскошь, что ли? Для обитателя полярной станции странно…
        — Садитесь, — он обернулся на меня. — Оделись, хорошо, мы хоть и без предрассудков, но, сами знаете, сейчас не приветствуется…
        — Прекратите уже! — разозлился я. — Я не интересуюсь сексом с мужчинами.
       Роман Романыч кивнул и пожал плечами, подняв руки, будто говоря, «мне всё равно, заявлять на вас я не собирался», надо же, глупость какая…
       Роман Романыч налил воды в стакан, поставил передо мной. Стакан хрустальный, как и графин, который был снабжён серебряной крышечкой, так делали в семнадцатом веке, такая посуда была в Оссенхоффе. Он непростой, этот Роман Романыч, странно… почему я не знаю его? Очевидно, что он из этих, potestas, так почему мне он не знаком? Или он вроде Белтца? Тот преступным нижним миром руководит, этот вот этим, полярным? Хотя… чем тут руководить, я уже на пустом месте начинаю видеть заговор… Но ведь Ли исчезла. Не пригрезилась же она мне. Как этого спросить об этом, уж очень хитрый у него вид…
        — Со мной была девушка… — сказал я.
        — Уже легче, — усмехнулся Роман Романыч. — Но кто она? И где теперь?..
       Кто… так я тебе и сказал!
       — Не имеет значения, кто, важно, что она пропала! На нас напали и…
       Увидев моё замешательство, Роман Романыч, кивнул, садясь за стол, тоже из настоящего дерева, резной и полированный. Эти-то, все прочие, наверное, и не понимают, насколько все вещи, окружающие их предводителя, отличаются от тех, которыми пользовались они все. Когда мы с Ли жили в миру, отмечали, что люди, которые с детства не видели натуральных тканей и материалов, совершенно не отличали их от полимеров, из которых было сделано всё, от посуды и еды до зданий и одежды.
       — А может быть, всё обстояло иначе? — он смотрел на меня своим холодноватым болотистым взглядом, впрочем, у меня самого глаза с зеленью, что мне всегда не нравилось, какой-то отвратительный цвет. — Расскажите.
       — Я же говорю, я был с девушкой и к нам ворвался…
      Роман Романыч откинулся на обитую мягкой тёмно-зелёной кожей спинку кресла, замыкая между собой крупные кривоватые пальцы. Кожа на руках у него была слишком сухой и выдавала возраст, он намного старше, чем мне показалось на первый взгляд.
       — Послушайте, молодой человек, я понимаю всё, вам не хочется оказаться в тюрьме, это вполне нормальное желание. Но… давайте я вам расскажу, что произошло, а вы только спокойно подтвердите. В благодарность за это обещаю замять дело, если ваш…э-э… раб останется жив… Согласны?
      Я не был согласен, но решил выслушать его, чтобы понять, что он вообще думает. Мне надо было сориентироваться и понять, как быть дальше слишком много всего за какие-то минуты…
       — Вы  с вашим.. э-э… рабом пришли в отдалённую часть станции в надежде, что вас там никто не застанет и решили… Ну, скажем так, развлечься. Что у вас с ним пошло не по плану, он не захотел, или вы заигрались в вампиров или… я уже не знаю, во что, но вы ударили его ножом. Аффект понятен, сильное сексуальное возбуждение и страсть, и тут же ссора, любой человек мог…
        — Да нет же! Нет! Серафим никакой мне не любовник, он… ну словом, он следил, чтобы никто не помешал нам с… с моей девушкой. Но этот… я не знаю его, не видел прежде… Он влетел и набросился на нас! Я только видел раненого Серафима, а… потом тот ударил меня в шею и… всё пропало. Когда я очнулся, со мной рядом был только Серафим. И он… умирал…
       Я не заметил в пылу своей речи, что в каюту вошёл давешний сушёный богатырь Джеки, и смотрел сейчас на меня зоркими чёрными глазами.
       Роман Романыч перевёл усталый взгляд на него.
        — Я закончил, мастер, — сказал Джеки, странно называя Романа Романовича мастером. В чём он, интересно знать, мастер. — Я осмотрел комнату, где всё произошло. Там был секс. Я не знаю, что произошло далее, но на ноже отпечатки раненого. Крови много, вы это видели, кровь того, кто в лазарете. Но этот был без сознания некоторое время. Минут… минуты четыре. Возможно, они сцепились, этот человек ранил того, что сейчас в лазарете, и сам упал без сознания. А придя в себя, выдернул нож из раны раненого, чтобы добить его. Возможно, спасая свою жизнь, не знаю, но…
        — Так вы сами сказали, что на ноже отпечатки раненого. Как же я мог вытащить нож…
        — Он мог взять его после, чтобы ударить вас, но потерял сознание.
        — И я стал звать на помощь, чтобы его спасти… Вы что, Джеки?
       Тот равнодушно пожал плечами, словно говоря: «только факты и ничего более».
       Роман Романыч выразительно посмотрел на меня.
        — Возможно, вы запаниковали. Испугались, что тело обнаружат, и на закрытой станции вас всё равно найдут.
        — Так найдите того, кто напал на нас! — воскликнул я. — На вашей закрытой станции…
        — Невозможно чёрную найти кошку в тёмной комнате…
       Мне захотелось кинуться на него и прибить немедленно, я даже рванулся вперёд, но Роман Романыч, отпрянул, а Джеки, вцепившись мне в плечо железными пальцами, усадил обратно в кресло.
        — Сидите смирно, — тихо пророкотал Роман Романыч.
         В этот момент вошла какая-то крупная феноменально некрасивая женщина, кивнула Джеки в приветствии, и двинулась к столу.
        — Раненый жив, пойдёт на поправку, сильный организм… Но преступника тоже надо осмотреть…
        — Я не преступник, — спокойно сказал я. 
       Женщина пожала плечами, будто говоря «мне всё равно».
       — Вот как, Анна Григорьевна, вы с корабля на бал, — доброжелательно и даже с удовольствием улыбнулся Роман Романыч, оказывается, он не такой сухарь, это я ему не нравлюсь, значит? Ну и плевать, я вообще мало, кому нравлюсь.
        — Да, странно только, фельдшер, что со мной летел, запропастился, пришлось сестру заставлять, а это не её работа…
        — Фельдшер? Ко мне никто не приходил представляться, — нахмурился Роман Романыч. 
        — Ну, может быть, не разобрался с распорядком, уснул в каюте с дороги, перелёт у нас был трудный…
        Что-то в этих её словах протянуло меня, как сквозняком, перелёт… почему, мне кажется это важным?
        Анна Григорьевна обернулась на меня.
        — Я должна осмотреть вас, — сказала она.
      Мне было всё равно, я всё думал, что же из того, что она говорила Роману Романычу было, в действительности, важным…
        — Мне проводить их в лазарет?  — спросил Джеки Романа Романовича.
       Тот посмотрел на меня с явным отвращением.
       — Не стоит. Бежать некуда, самолёт улетел десять минут назад, — сказал он.
       Самолет… самолёт… Это ведь тот, на котором и я прилетел сюда… Самолёт… ну, конечно! Я вспомнил и эту тётку, вслед за которой должен был идти в лазарет, и того, кто сидел с ней рядом…
       — Это он! Это он! — воскликнул я.
       — Что?.. Кто «он»?! — нахмурился Роман Романыч.
       Анна Григорьевна тоже обернулась.
       — Ну этот, кто летел с вами… Знакомый ваш, ну то есть, фельдшер… Он и напал… как это я сразу-то… Здоровенный такой, чёрный, натуральный гризли… не знаю, индеец, может быть…
      Она смотрела с изумлением несколько мгновений, но потом мотнула головой.
        — Ах да… я видела вас тоже… что же вы… только прилетели и уже набедокурили… — растерянно проговорила она.
        — Набедокурил… — хмыкнул Роман Романыч. — Попытка убийства как-то не очень вписывается в это слово… да и разврат…
        — Да не было никого разврата! — воскликнул я. — Услышьте вы меня! Где он, этот «гризли», если не он напал на нас?! И где…
       Я не хотел произносить имя Ли при них, сдержался в последний момент.
        — Найдите его и вы поймёте, что я не лгу!
        — Что вы… что вы наговариваете, ведёте себя как сумасшедший… — проговорила Анна Григорьевна, зачем-то посмотрела на Джеки, и… в следующее мгновение меня скрутили и… моего плеча коснулось что-то, после чего я потерял сознание.
       Сколько времени я провёл без сознания, не берусь и предполагать, я очнулся снова от местного странного запаха, а потом уж услышал голоса.
        — Перелом гортани, не понимаю, как он жив и… даже говорит. Я в аппарат под токи положила, конечно, как положено в таких случаях. Он жёсткий наркоман, понятно, что в прошлом, причём далёком, не представляю, на вид вроде бы так молод… словом, я жалею, что применила к нему наркоз. Особенно теперь, когда выяснилось, что он говорил правду…
       А-а-а… это Анна Григорьевна раскаялась, вот ведь… даже голос вроде мягкий, жалеет она… придушить тебя, образина, за твои уколы, надо будет обязательно сказать об этом Никитину, боюсь, он будет недоволен, что я попал в такой переплёт, едва он меня вытащил с того света. Но это всё после. Она сказала, мои слова подтвердились, значит, нашли «гризли», а если нашли его, то и Ли…
      От этой мысли я подскочил, как на пружине и тут же свалился с кровати. Ноги так ослабели, что не удержали меня, да и в глазах потемнело. Ударился пребольно, не смог сгруппироваться, упал мешком, вот как скосил меня наркотик «чудесной» Анны Григорьевны. Ко мне подскочили поднимать, засуетились, и пока я окончательно приходил в себя, снова уложили на кровать.
        — Пётр Петрович… Перелом гортани, не понимаю, как вам удалось выжить, тем более говорить… Мы вас йоктотоками, конечно, восстановили, но… Как вы?..
       Мне захотелось чивокнуть, но я тут же вспомнил, что сюда я прилетел с бумагами этого гляциолога, Петра Петровича, хорошо, что я хоть знаю, что обозначает это слово.
        — Плохо, как… — проговорил я почти без голоса, шея, кстати, сильно болела. — Скажите, вы нашли вашего «гризли»?..
       Я приподнялся на кровати, перед глазами почти не кружилось, и даже лицо Анны Григорьевны уже не казалось таким неприятным, то есть, она была по-прежнему феноменально некрасивая, но не отталкивающая, как мне казалось до этого. Ладно, прощу тебя, неказистая ты лекарша. Но в следующее мгновение прощать её мне расхотелось, потому что стало понятно, что никого они не нашли и «гризли» улетел на самолёте, том самом, который они упоминали. Зато Серафим пришёл в себя, вот он-то меня и оправдал, рассказал свою версию событий, как вы понимаете, совпавшую с моей. И, к счастью, имя Ли он тоже умолчал, слава Богу, всегда был умным.
        — Так он похитил её?..
        — Выходит, так. Скажите нам её имя, и мы найдём, куда мог отвезти её тот человек.
       Я долго смотрел на Анну Григорьевну и вошедшего позднее Джеки, аккуратно скроенного китайца с острыми и умными, блестящими как чёрные маслины, глазами.
        — Имя вам ничего не скажет.
        — Вы не понимаете, по имени мы найдём её в любой части планеты…
       Ох, Господи, если бы это было так просто…
        — Это вы не понимаете…
        — Чего не понимаем? Она замужем? — спросил Джеки,  буравя меня глазами.
        Господи, как бы мне хотелось воскликнуть с возмущением: «Нет, вы что?!»…
        — Замужем… — пробормотал я.
        — Ясно, — Джеки поднялся. — Разврат всё же имеет место.
        — Нет! — огрызнулся я, впрочем, довольно тихо, в себя я ещё не пришёл. — Мне ваши моралистские разговоры надоели, мои обстоятельства не касаются вас. Не касаются никого!
        — Как скажете, — выдохнул Джеки устало и поднялся. — Как только ваш раб окрепнет, вас отправят на большую землю, а пока отдыхайте. Как я понимаю, вы, Пётр Петрович, имеете к науке такое же отношение, как я, к примеру, к искусству. Только…
    Он посмотрел на меня исподлобья.
     — Мы вовсе не моралисты здесь, я, да и Роман Романыч, нормальные люди и всё можем понять. Но изменять своим половинам это плохо, встречаться с замужними тоже. Это грязь, вам не кажется?
       Я посмотрел на него. Они не моралисты. Ну, конечно, просто я развратник…
       — Мне не кажется! — я закипел. — Мне это не кажется, потому что это грязь и гадость, если это происходит так, как вы себе представили! И, не разбираясь,  определили меня вначале в убийцы, распутники, теперь только в распутники. А всё… всё совершенно иначе… Если бы люди чуть меньше лгали, в мире было бы легче дышать, нет?
       Злость придала мне сил и почти совсем разогнала остатки отравления, я даже подумал, что пора встать. Джеки долго и даже, кажется, изумлённо смотрел на меня.
        — Э-э… что вы хотите сказать? Вас… обманули? — спросил он, с трудом подавив удивление в голосе, привык не обнаруживать эмоций. Интересно, почему? Надо подумать об этом. Вообще они тут люди годные, судя по всему…
        — Да! И не меня одного… Ложь стоит очень дорого. Иногда она стоит жизни.
      Он немного побледнел, выпрямляясь, долго смотрел на меня, хмурился, потом поднялся, всё лицо его как-то собралось, сосредоточилось. Потом сказал:
       — Я… постараюсь узнать, куда улетел этот мнимый фельдшер.