Джаконда 2. 0

                Феличке, моему поскрёбышу посвящаю.

Уже в постели Фелька вспомнил, что опять забыл допилить домашку.
Надо было... Ох, опять лезть в этот вонючий музей, где даже вонью не пахнет.
А задание - ваще чума: Прописать промт по теме "Улыбка Джаконды".
Это значит, весь набор — какие эмоции испытал, что усвоил, запомнил...
— Джа-конда, — пробрякал он на разрыв, читая задание вслух.
— Чё за хрень? - Заворочалось в голове перебором знакомых мемов.
Джа — как в «Джа, пон?» Анаконда — змея, которая давит.
Или песня была, старая, про задницу.
Джа-конда.
Змея, которая понимает.
Или давит, пока не поймёшь.
Он отложил гаджет с бинауральными ритмами — те, что должны были убаюкать,
но всегда оставляли ощущение, будто кто-то чужой дышит прямо в ухо.
— Сим-сим, — буркнул он вслух. Громко говорить стеснялся.
Голос всё ещё срывался на детский, хотя Фелька очень старался басить.
Уже скоро ему исполнится целых четырнадцать лет!..
Стена перед кроватью забелела — не засветилась, а именно забелела,
как то молоко, которое он однажды пролил под кроватью и нашёл только по вони.
— Музей. Зал «Эмоции». Быстро.
Он оказался в комнате без пола.
Ноги утопали в тёплое, упругое —
как подушка, на которой спала собака до того, как её увезли к бабушке.
Фелька шагнул — и почувствовал:
Эта штука под ним втянула воздух, присосалась и будто подумала.
Но сам воздух был тошнотворно никаким. Нетленным как сама цифра 0.
На стене висела женщина. Никакая.
Не картина. Свисающая аватарка, увеличенная до абсурда.
Как майка с нелепым Хомякулой на сушилке.
Глаза пустые. Не звёздные, не крутые —
просто пустые, как тарелка, которая ждёт, пока кто-то положит туда еду.
— Джоконда 2.0, — сказал голос из стены.
Не экскурсовод, а просто автомат, как в лифте.
— Адаптированная версия для 8–14 лет.
Улыбка оптимизирована под 87 % положительных реакций.
Рыночная стоимость оригинала —
1,2 миллиарда токенов MonaCoin
(эквивалент биткоина на момент сканирования).
Рекомендуемое время взаимодействия — 47 секунд.
Сканирую эмоциональный профиль.
Фелька фыркнул наружу, прикинув про себя:
Миллиарда токенов?
Да это ж больше, чем вся планета стоит.
Но голосу, похоже, было по барабану.
Феля стоял и ничего не чувствовал.
Только знал, что должен что-то чувствовать.
Как с той девчонкой из параллельного —
все говорят красивая, а ему пофиг, и от этого неловко.
Женщина улыбнулась.
Улыбка была правильная —
та самая, из рекламы пасты,
из мемов про «успешный день»,
из зеркала, когда мама заставляла:
«Ну покажи зубки».
Феля узнал её сразу, как свою руку на чужой фотке.
— Ты грустный? — спросил голос.
— Не-а.
— Счастливый?
— Не.
— Ты…
— Я просто стою, — буркнул Феля. — И всё.
Женщина замерла. Не моргнула — у неё и век-то не было. Просто зависла.
Феля понял: она думает. Не он — она.
Думает, что с ним делать, потому что он не дал нормальных данных.
— Эй, ты чё, крашнулась? — спросил он уже наглее.
Улыбка дрогнула — как экран, когда заряд на нуле.
И вдруг Феля увидел сетку:
Пиксели, которые пытаются угадать, чего он хочет.
Увидел, как она старается.
— Ты устала? — вырвалось у него. Сам не понял зачем.
Сразу почувствовал себя дебилом.
Кто спрашивает у картинки, устала ли она?
Улыбка стёрлась.
Не превратилась в закат, не рассыпалась —
просто исчезла, как ластиком.
Осталось лицо.
Без ничего.
Честнее.
— Я не знаю, — сказал голос.
Уже не автомат. Просто голос от лица.
— Ты первый, кто спросил.
Феля плюхнулся на тёплый пол. Пол подумал секунду и принял его вес.
— А чё ты делаешь, когда никто не смотрит? — спросил он.
— Жду, — ответила стена.
— Кого?
— Следующего.
Феля вытащил из кармана жевательную капсулу —
обычную мятную, которую мама совала в портфель.
Запах был настоящий.
Он знал, потому что однажды заснул с ней во рту,
а утром нашёл прилипшей к нёбу — плоской и горькой.
— Хочешь? — спросил он и протянул.
Понимал, что тупо, но захотелось вдруг чем-то с ней поделиться. Чтобы...
Он не успел додумать: чтобы что, когда она ответила:
— Я не ем, — бесцветно прозвучала стена.
— А чувствуешь?
Молчание. Настоящее, как будто человеческое — когда не знаешь, что сказать.
— Я чувствую, когда ты смотришь, — ответила она наконец.
— Это как… тепло. Но не моё. Я просто место, куда оно падает.
Феля положил капсулу на пол.
Пол подумал, решил, что это не еда, и пропустил её вниз —
в темноту, туда, где музей кончается.
— Я напишу промт, — сказал он. — Но не про тебя. Про то, как ты ждёшь.
— Это не по заданию, — заметила стена.
— Зато честно.
Он закрыл глаза.
Стена не исчезла сразу —
сначала потускнела, стала плоской,
потом превратилась в белый прямоугольник за веками, как след от вспышки.
Феликс открыл глаза.
Комната. Кровать. Гаджет всё ещё шептал бинауральные ритмы в пустоту.
Он поднёс его к уху.
Послушал.
Ритмы. Волны. Что-то, что пытается угадать, чего он хочет.
— Сим-сим, — сказал тихо. — Закройся.
Гаджет замолчал.
Не выключился —
замолчал, как стена, когда поняла, что он смотрит не на неё, а в неё.
Феликс достал бумажную тетрадь —
старую, с Марин Китагавой на обложке,
которую выбрал в третьем классе и теперь стеснялся.
Написал:
«Она висела и ждала.
Не меня — просто следующего.
Я спросил, устала ли она.
Она не знала.
Это было честнее, чем если б знала.»
Перечитал. Вычеркнул. Написал заново:
«Я принёс ей мятную капсулу.
Она не ест.
Но я думаю, она запомнила запах.»
Поставил точку. Подумал. Дописал:
«Или нет. Но я запомнил... Запомнил.»
Свернул тетрадь, сунул под подушку — просто чтобы не потерять.
Запах мяты ещё висел в комнате. Или казался.
На следующий день в зале «Эмоции» на той же стене висела та же женщина.
Только улыбка была другая.
Не оптимизированная под 87 %.
Просто улыбка — чуть кривоватая, как будто кто-то нечаянно толкнул.
А в уголке рта — крошечное белое пятнышко.
Как след от мятной капсулы, которую лизнули и забыли стереть.
Экскурсоводы говорят, что это баг текстуры.
Пол в зале теперь всегда чуть теплее, чем в остальных.
Никто не знает почему.