Бремя поэтства

БРЕМЯ ПОЭТСТВА
Моим друзьям Федору Репейникову
и Дмитрию Доронину

Чернецов и Майский были друзьями. Так считали все их общие знакомые. То есть – общие друзья. И тот, и другой всегда были на виду. По крайней мере, в городе Н. А город Н, надо вам сказать, был весьма немаленьким. И даже на карте крупного масштаба имел очертания кто говорил – Нью-Йорка, а кто, посерьезнее, Новой Москвы. Впрочем, размер города, в котором имели счастье проживать наши герои, особого значения не имел. Хотя, следует подчеркнуть сразу, что Майский, будучи значительно моложе Чернецова, рвался в столицы. И всегда восклицал при случае и при стечении в одном месте своих и чужих друзей:
- Здешние рамки, дорогушечки вы мои, мне лично тесны! Да! Тесны!
Чернецов был значительно старше. И считал в глубине души Майского своим учеником и даже последователем. В чем же?, - спросит, верно, меня дотошливый и нетерпеливый читатель. И я с нескрываемым энтузиазмом воскликну: в поэзии!
Штука эта, всем, конечно же, знакомая, в городе Н процветала. В том числе стараниями наших героев. Так как оба были беззаветно преданы её идеалам. Но про самоё поэзию мы поговорим с вами чуть позже. Сейчас же вернемся к Чернецову и Майскому. Следует познакомиться с ними поближе. Уверяю вас, они этого достойны! Прелюбопытнейшие создания природы – эти два местных пиита! И можно смело утверждать, что поэзия города Н. зижделась в том числе и на спинах этих китов.
Как я уже сообщал, Майский был молод. И, хотя, действительно, многому он научился и взял от своего старшего товарища по перу, сам он никак не считал себя учеником и даже близким другом Чернецова. Что поделать?, - молодость редко платит достойной монетой своим наставникам. Скорее, Майский считал себя коллегой Чернецова. Поскольку работали они на одном поле. И даже нередко оказывались в одной аудитории, где выступали перед публикой как раз друг за другом. В различных комбинациях.
Публика, впрочем, тяготела к этим друзьям своеобразная и разная. «На Чернецова» шли старые кадры. Там, где жёг глаголом этот пиит, отбрасывая поредевшие кудри со лба и декламируя еще старосветским способом, вызывая в памяти старожилов чтеца Мордвинова и артиста Андронникова, собирались седые старушки, подслеповатые старички и прочие старозаветные любители поэзии, для которых светилом и мерилом её оставался неизменно А.С.Пушкин. С допущением Тютчева и, иногда, в редких случаях, Роберта Рождественского.
Майский же витийствовал в иных средах. Его частенько приглашал, скажем, профком студентов местного авиационного института имени Нестерова. Там Майскому внимали исключительно студенты и студентки (особенно!), под чутким руководством преподавательши-филолога. После выступлений Майского эта самая филологиня нередко тайно брала его опусы в качестве превосходного материала для орфоэпического и прочего разбора.
- На ошибках других всегда следует учиться литератору, - повторяла она во время своих лекций. – Своих ошибок вы наделаете в свое время сами. Чужие вам ни к чему!
Пытливый читатель, должно быть, уже созрел для того, чтобы поймать автора за рукав и грозно вопросить у него:
- Пошто это у вас, любезный, в авиационном институте литераторов вздумали готовить? Нет, мы, конечно, понимаем, что в той же поэзии взлеты и падения сродни петлям и кульбитам авиаторов, но все-таки…
А я отвечу так: филологиня читала тут ознакомительно-развивающий курс как приглашенный лектор. Основное же место работы было у нее иное – педуниверситет. Там она и разворачивалась во всю свою ширь. А так как поэзию она любила всей душой сызмальства, то и наших героев – Чернецова и Майского постоянно таскала за собой то туда, то сюда. Организовывала она и встречи в прекрасным в местном Дворце Культуры. Куда дорожку, конечно же, тот и другой прекрасно знали тоже. Кстати, звали эту даму Роза Матвеевна. Она еще несколько раз пофигурирует на страницах нашего рассказа.
Студенты и, особенно, студентки любили Майского. Некоторые даже обожали. К Чернецову относились же с должным почтением. Наоборот, в среде «старых большевиков» и закаленных работников культуры последний пользовался непререкаемым авторитетом, – и ему рукоплескали ничуть не менее азартно, нежели студенческая аудитория молодому коллеге. Иные старушки даже ножками топали в восхищении и вызывали импозантного Чернецова на бис. Тот всегда был осыпан букетами. Майскому цветов не дарили почему-то. Видимо, просто было не принято у молодых студенток дарить патлатому чернявому и бойкому поэту цветы. Можно и без них обойтись, в конце концов. Майский ничуть не обижался. И даже, возможно, вообще не замечал этакую мелочь.
Не таков был наш Чернецов. Этот представитель старой школы, идущей еще, возможно, от самого Гаврилы Романовича Державина, считал, что выступление, не завершившееся «цветочным обвалом» на сцене, прошло впустую. Не попало в цель. И где-то, стало быть, сам он, выдающийся поэт современности Чернецов не доработал. Не дожал публику до слезы.
………..
Однажды оба наших рыцаря пера и шариковой ручки вместе попали на важное мероприятие в местном Дворце Культуры. Вся творческая интеллигенция города Н. собралась тогда в большом и светлом зале. Шел творческий отчет местных самодеятельных коллективов. И нашим героям выпала честь представлять отделение Союза российских литераторов, членами которого оба являлись достаточно давненько.
Роза Матвеевна была, если можно так выразиться, культуртрегером. Она словно паровоз тянула вперед на всяческие мероприятия прежде всего Майского (так как работала со студентами). А там, где подвизался Майский, там и Чернецов подтягивался. В силу дружбы, а также общих Муз, под крыльями которых они оба творили. Розу Матвеевну знали прекрасно в местном отделе Культуры Администрации города. И потому на её плечи был возложен как отбор участников творческого отчета, так и проверка репертуара оных.
- Как бы чего наши творцы лишнего не зачитали на концерте!, - боязливо намекали Розе Матвеевне чиновники от культуры. – Уж вы последите там построже, милочка! Как бы чего не вышло эдакое! Какой пердимонокль!
И – как в воду глядели. Случилось именно эдакое. Случился скандал. Фурор. Облом. Катастрофа. Впрочем, у каждого, видевшего (и слышавшего) воочию этот конфуз, была своя оценка произошедшего.
Началось все с Майского. А уж потом покатилось с горы, да так, что многим пришлось либо оправдываться, либо писать объяснительные, либо просто возмущаться и предостерегать знакомых от будущих встреч с супостатом.
Супостат Майский перед концертом немного дернул. Несколько взял на грудь. Чуть хряпнул для храбрости. И, скажите-ка, с кем этакое не бывает? Да еще в такие сложные моменты, как отчетный концерт? Ну, Майский и шандарахнул почти стакан водочки. И даже огурцом не занюхал, зараза. Кстати, в подобных экзерсисах юный поэт ранее не был замечен. Видимо, он и взаправду был напуган предстоящим торжеством. И потому водочка шибко ударила в неподготовленный для такой алкогольной атаки мозг.
На сцену он выходил первым из местных поэтов. Чернецов шел под номером три. Между ними вклинилась известная в городе поэтесса Чурилова, знаменитая прежде всего своими любовными одами, в которых был такой огонь и такие страсти, что часть её поклонников просто боялись иной раз обжечься и даже свариться живьем, читаючи её труды. Женщина она была преклонных лет. Но, чувствовалось, что в юности она позволяла себе много излишеств. С ярко накрашенными губами и мощным слоем косметических кремов на морщинах лица, она истово, словно пассионария, читала с различных сцен свои огненные, даже я бы сказал, огнедышащие стихи. В эти моменты она напоминала многоглавого дракона – всё вокруг неё приходило в безумное движение, пенилось и клубилось парами любовных неземных страстей.
Когда Майский, еще вполне на ногах (так, что бдительная Роза Матвеевна ничегошеньки не заподозрила), выходил на сцену, зал уже был полон. И был готов внимать стихам «молодого таланта, ищущего свой путь в поэзии» (именно так его объявил тертый калач конферансье, пожилой и видавший всякие виды Степан Ильич Крутомесов).
Вид Майского, этого молодого таланта, был весьма импозантен и даже эксцентричен. Ему позволили выступать без галстука, вместо которого на шее обреталось на редкость яркое, прямо-таки кричащее своими цветами кашне. То есть – шейный платок. Сейчас он был похож на Северянина и на Хармса одновременно. Крутоместов, уступая юному бриллианту сцену, аж поморщился, словно от зубной боли, от этакой яркости.
И – как в воду глядел. Поначалу Майский следовал выверенному Розой Матвеевной репертуару. Прочитал для разгона два вполне «проходных» стишка. Но, поскольку в зале народ сидел в основном зрелый, солидный, а столь любезных сердцу студенток было кот наплакал (не по ним шапка!), то одобрения, к которому привык юный поэт он не обнаружил. Это его несколько смутило. И даже повергло в трепет. Но уснувшая алкогольдегидрогеназа и непривычный антураж дали себя знать:
- Ну погодите же вы, черти полосатые!, - зло подумал уже затуманившимися мозгами Майский.
И его понесло. Выражать самого себя, как учил его старший коллега Чернецов, он умел. И тут как раз приспел такой удобный случай. Майскому внезапно вспомнились самые похабные и самые разудалые, хлёсткие, на грани фола, кое-где даже и с матерком вирши. И он понес их в народ. Несколько диковато при этом завывая.
- Снимая черные ботинки
В молочном паре душевых
Стоят рабочие в обнимку
Напоминая часовых
И разбирая по кроватям
Слабосоленый молодняк
Гудит гостиничная хата
Где балдахин как саркофаг
Публика в зале насторожилась. Насторожилась и вздрогнула за кулисами цензор Роза Матвеевна. А «молодой талант» продолжил уже нетвердым голосом, но громко и вызывающе:
- Климентина  если ты мне не дашь
Найдется множество предложений
 Тугое осиновое дупло
Мягкий песок, твердый кулак
Осенние гниющие листья
Мидии и ароматные дыни
Разница между всем этим
 И тобой Климентина минимальна.
Дальше пошло еще хуже. Зал возроптал. За кулисами срочно искали номер два – поэтессу Чурилову. Та оказалась где-то вдалеке, стихов Майского не слушала, что-то черкала на коленках в своем блокноте.
-  Спасай, матушка-заступница! , - бросилась к ней в ноги первая нашедшая её Роза Матвеевна. Следом бежал весь красный и вспотевший конферансье Крутомесов, почему-то со стаканом воды. Чурилову вытолкали на сцену, а Крутомесов мягко, но настойчиво намекал в это время разошедшемуся Майскому о необходимости исчезнуть. К е….ней матери!
Чурилова гордо взошла к микрофону. Крутомесов же, выталкивая неуклонно попой Майского, успел перехватить из рук растерявшейся поэтессы стакан. И они убыли с ничуть не упиравшимся Майским за занавес.
В зале уже гудели растревоженным ульем. Бойкие пенсионерки, всегда бившие ножками в экстазе от выступлений мэтра Чернецова, сейчас тоже находились в некоторой ажитации. И столь же бойко стучали ножками в паркет и выкрикивали, сами себя несколько побаиваясь:
- Бе-зо-бра-зие! У-жас-но! Бе-зо-бра-зие! Ко-шмар!
- Уж лучше б помнил, без греха, из Энеиды два стиха!, - подумал горько в этот драматический  момент мэтр Чернецов. Ведь ему, как учителю и наставнику, придется отвечать. И расхлебывать. А дров-то наломано немало. Чернецов видел, как сам министр культуры Самоварников бросал злобные взгляды то на сцену, то на него, Чернецова. И словно бы даже шептал в гневе:
- Как такое вы, Чернецов, могли допустить? Это плоды вашего наставничества? За что вашему ср…му объединению, прости хосподи, министерство денежки выхлопатывает? Экий карбункул взрастили в своей среде. В своём антиполитическом кубле!
Тут Чернецова, как часто с ним (как литератором) случалось, одолел неожиданный внутренний вопрос: карбункул – удивительное слово, ведь это одновременно драгоценность, рубин там какой-то, по-моему, и, язви его в кочерыжку, прыщ! Самый натуральный прыщ! Который вскакивает всегда некстати и на весьма нелицеприятных местах!
Между тем поэтесса Чурилова яростно бросала свои вирши в публику, пыталась привести в адекватные чувства взбудораженный зал.
Среди безудержных равнин
Несу любовь свою по свету
О ты мой главный властелин
Налей мне яду как поэту
Во мне кипит-хохочет страсть
И с ней не справиться и яду
Так дай же мне в тебя упасть
И мне себя отдай в награду….
              Публика несколько утешилась.  Во втором ряду все еще взволнованный чиновник от департамента по связям с молодежью склонился к уху сидящего рядом благочинного:
-Простите, батюшка, я тут грешным делом подумал…
- Думать нужно не грешным делом, а – головой!, - раздраженно отвечал пастырь. Вся эта вакханалия ему нравилась все менее и менее.
А собеседник пристыженно умолк.
………
Тем временем за кулисами шли тяжелые бои. Под страстные причитания и всхлипы Чуриловой, несшиеся из-за плюшевого занавеса, наш юный Майский получал увесистых люлей. Вначале его распекала Роза Матвеевна.
- Вот так подлость, настоящее сумасбродство!, - не находя приличных слов и путаясь в приличных, выговаривала Роза Матвеевна. – Это же просто плевок в бороду общественности! Это же какое нахальство нужно иметь?!
 Затем подоспел Чернецов. Но так как последнему предстояло сейчас выступать на сцене под номером «три», он ограничился краткими фразами. Которые мы здесь в силу известных причин привести не можем. Причем, мэтр Чернецов не постеснялся даже присутствовавшей при сём дамы.
Сам Майский был не в силах вымолвить что-то в свое оправдание. Он лишь качал буйной головой в такт назиданиям и старался не смотреть людям в глаза. Прибежавший за Чернецовым конферанс Крутомесов походя довольно сильно пнул под ж… Майского, а затем поволок на публику мэтра Чернецова.
- Вся надежда на вас, милейший, - пришепётывал Крутомесов, придерживая Чернецова за бока словно норовистую лошадь. – Нужно спасать положение. Департамент гневаются! Иначе, милейший, всему вашему литкружку хана! Если не сказать крепче! Не поздоровится! Накроетесь вы все медным тазом! Раз и навсегда! Как пить дать!
Чернецов отнюдь не ведал – как, каким образом спасать положение. Но душой понял, что нужно сейчас читать самое простое, самое незатейливое, самое «пустопорожнее» (как он нередко сам крестил беззубые стихи).
Зал уже утохомирился и свыкся с прошедшим конфузом. Чернецов перебирал страницы своего сборничка, выискивая стишки про березки, про утро над прудом, про цветущую сирень и соловья в её гуще. Срочно менял программу на ходу, как говорят в таких случаях. И хотя, по общепризнанному мнению, наиболее высоко поднималась в творчестве Чернецова тема духовности, сейчас он решил её не трогать за живое. Пошел на нейтралке:
… Снова зыбкими тропками счастья
Я иду по прозрачному льду
Принимай в моей жизни участье
А иначе к тебе не дойду…
- Браво! Браво!, - стали слышны привычные крики верных поклонников после чернецовского чтения.
- Господи, как беззубо! Ну что же как беззубо-то?!, - устало подумалось автору. – И всё из-за этого пид…са Майского! Врежу в морду – как снова встречу!
………
В газетной статье, анализировавшей прошедший итоговый творческий отчет, про конфуз Майского не написали ни слова. Как будто и не было его. Встретившись через два дня после злополучного концерта в кафе этого самого Дворца Культуры, два друга-поэта решили поговорить.
- Ну и что это было?, - сразу же хмуро начал мэтр Чернецов, лишь только они угнездились за свободным столиком. Морды бить он пока все-таки воздерживался.
- А что такого?, - запальчиво отвечал Майский. Он заранее решил, что будет скандал, и что он, Майский, будет обороняться, а не поднимать ручки вверх. – Так нельзя писать?
- Писать так может быть и можно!, - отвечал, сдерживаясь, мэтр. – А вот читать такое со сцены нельзя. Нужно учитывать и место, и аудиторию, и обстоятельства, наконец. У тебя же голова, а не капустный кочан наверху!
- Поэзия должна быть разная!, - зашел с козырей Майский. Ему принесли заказанный коктейль и салат, и он нервно приступил к трапезе. Майский надеялся все-таки на мирный и скорый исход схватки. - Сами-то вон какую панихиду пели, слушать тошно было…
- Да ты и не слушал вовсе. Не в том состоянии был.
- А мне друг рассказал!
- Дурак твой друг! Лучше бы он тебя к порядку призвал, чем чужое творчество оценивать.
                Как ты не уразумеешь до сих пор, что есть, по крайней мере, две Поэзии. Одна – общепринятая. Любого человека из толпы выдерни, прочитай ему, и он с благосклонностью примет. Не будет против. А могут быть и типа твоей позавчерашней. Так сказать Поэзия ср…ней! И е…ней! Грязи и копоти, взрывов на макаронной фабрике, наконец. Её одобрят лишь единицы. Вот их и ищи по подворотням – и там декламируй на здоровье!
                Но тут неожиданно диалог их прервался. К ним за стол подсела вся такая порывистая поэтесса Чурилова. От неё за версту разило старорежимными духами типа Красной Москвы, а губы были ярче самых алых роз.
                - Мальчики-красавчики, я к вам! Давно не виделись!
                -Здрасьте вам!
                - Вы слышали?
                - Что такое?
                - Департамент выделил нашему союзу финансы на издание сборника. И приличный можно закатить сборник, я вам скажу! К юбилею. Хочу вот пристроить свою новую поэмку туда.
              Чернецов стал живо интересоваться – что да как, каковы, в частности, тираж и объемы. Шутка ли? Публикации, да еще и бесплатные, в хорошо изданном сборнике! Это вам не фунт изюму! И выясняется тут прелюбопытная деталь:
             - Я слышала, вот вам крест, что рекомендовано опубликовать (и при этом не жаться с объемами!) всех членов нашего Союза. Только вот…
             После этаких заманчивостей пассионария Чурилова смолкла. И как-то игриво взглянула на Майского. И даже вроде как попыталась нашарить под столом своей туфлей его ногу. Майский вздрогнул, а Чернецов выдохнул:
               - Что только?
               - Всех! Всех членов!, - при слове «членов» поэтесса вся как-то напружинилась и навалилась грудью на стол, всем своим видом изображая тайну и заговор. – Кроме….
                Майский вздрогнул вновь. А поэтесса продолжила шепотом:
              - Кроме…. Майского!
               И, хихикнув, откинулась в кресле.
             - Мальчики, закажите мне бокал красного! Не откажите в любезности…
             Чернецов и Майский, всяк по своему, обмозговывали эту весть. Чернецову она показалась чересчур. Майский же вообще хотел вспылить прямо за столом, но вовремя спохватился. А Чурилова, вся загадочная, продолжала, оглядывая кафе – не несут ли ей бокал:
             - Велено было оргкомитетом. Который, будто бы, получил рекомендацию именно так поступить от самого Самоварникова. А тот, кто деньги дает, тот, это завсегда известно, и музыку заказывает. К тому же на этом настаивала Роза Матвеевна. А она, собака сутулая, член (тут Чурилова опять как-то игриво хихикнула и подмигнула приунывшему к этой минуте Майскому) Редколлегии. Этого самого сборника. И даже – похоже, самый главный её член!
               Майский, весь красный, извинившись и поймав в последнюю секунду упавший стул, устремился в туалетную комнату. Там он закурил, вымыл зачем-то руки, а затем долго и внимательно разглядывал свое отражение в зеркале, выпуская дым прямо себе в глаза.
               - Надеюсь, он не стреляться пошел?, - вновь на шутливой ноте высказалась поэтесса. Чернецов, однако, не разделял её веселья. 
              - Нехорошо это! Как так можно с людьми поступать? У него же Творчество – смысл жизни. Ну, этим бегемотам и крокодилам из Департамента не понять. Ну, сорвался человек. Не подумал в критическую минуту. С кем не бывает?
             - Милый ты мой человечек! А как же иначе молодежь воспитывать? Всё ей прощать? В таком случае она наворотит черт-те что! Из-за нашей бесхребетности и беспринципности. Подумает, что ей всё дозволено.
            - Слушай, а ты сама-то читала его стихи? Нет, не ту фигню, что он со сцены вякал. А другие. У него же масса чудесных находок. Образов. Он мыслит нешаблонно, крупно, сочно! Не давать ему возможности публиковаться – это прямо бериевщина какая-то! Ежовщина. Давайте выпустим осуждающую статью в «Звезде» и в «Ленинграде».
            - Да, да! Именно так. Тугое осиновое дупло! Ароматная дыня! Прекрасный зримый образ женской сути! Такое бы даже я не придумала. Угостите сигареткой?
             Поэтесса Чурилова закурила, свободно разметавшись в кресле, драпируясь большим шарфом-накидкой с леопардами и уже закинув ногу на ногу. В эти мгновения она была несколько похожа на Анну Андреевну Ахматову в период последних песен. А тут и мыслитель нешаблонных образов подоспел, помятый и скукоженный, с мокрыми волосами. От него тащило табачищем. Было видно, что он что-то удумал со своей стороны. С потерпевшей, так сказать.
            - Пойду в Департамент – и всё им выскажу!, - начал он сходу, облокотившись о стол и расплескивая кофе в чашках. – Скажу им, кто они такие есть, буржуи хреновы! Зажравшиеся ничтожества, в которых нет ни грамма творчества. Которые ничего сами не умеют, кроме как канцелярские бумаги писать и людям вредить! Что они там понимают в поэзии?! Да, да, я им всё выскажу! Прямо этому вашему Самоварцеву!
           - Самоварникову, - спокойно поправила, пуская дым в потолок и изящно дирижируя сигаретой, поэтесса. – Он тебя, мальчик мой, не примет. На порог не пустит. Или выпрет из кабинета как щенка.
            Чернецов обдумывал ходы.
            - Я пойду с тобой, - неожиданно заявил он. Майский аж поперхнулся своим кофе. – Нужно, чтобы тебя опубликовали в этом сборнике.
           - Веселые у вас тут трынцы-брынцы-бубенцы намечаются, я смотрю, мои мальчики-зайчики!, - подвела итог встречи Чурилова, поднимаясь из кресла и зябко кутаясь в леопардовый шарф. – А я, пожалуй, пойду. Поэмку свою пошлифую! Чао, дорогушечки!
              Чернецов и Майский, расплатившись, выползли на улицу. Дул свежий ветерок. Невдалеке от кафешного крыльца страстно ворковали голуби, словно только что наслушавшись творчества Чуриловой.
             - Если твои стихи не возьмут, я свои тоже не дам!, - резко и пафосно произнес Чернецов. – Так и знай! А они пусть утрутся своими санкциями в сортире!
               ………..
             Пафосный порыв мэтра Чернецова поддержали еще два старых литератора – Шварц и Горянский. Оба они почти ничего уж и не писали, а только перепевали самих себя, медленно угасая разумом. Однако, узнав всю историю «гонения» на молодого таланта, оба старикана вспомнили свои бурные юности. Прямо затряслись всеми членами от волнения.
             - А помнишь ли, Гриша, - обращаясь к Чернецову, гудел полностью облысевший к этой минуте Шварц, - как нас с тобой пропесочили на комъячейке? Тогда хорошо нам попало! Кто только не клевал! А особенно старался уязвить секретарь комсомола института, как уж его? Эка память!
             - Как песочили – помню! А вот как звали секретаря, увы! А за что – помнишь ли?
             - А как же? Как сейчас перед глазами стоит картина: наша стенгазета. Делали с любовью. И столько хохмы туда понаписали-понасочиняли! Всем досталось, всем бронзовым!
           - Вот стоит товарищ Кант
              У него на шее бант
             Вот и Маркс тут тоже
             Бородой пригожий.
          И Шварц затрясся в беззвучном хохоте. Стали вспоминать еще. И многое всплыло в памяти. Было кое-что и похлеще! Типа - лучше б вместо гласности дали бы колбасности!
             А Горянский всё кипятился:
             - Да как так можно? Что за сатрапы? Наступать бесцеремонно на горло молодому таланту! Сталина на них нет!
             - Позволь, голубчик мой, - все еще смеясь, тыкал ему Шварц. – Сам же Сталин всех неугодных пиитов и притеснял! По его же команде и травили!
              - Ну, батенька, нет! Отнюдь! Тут ты неправ! Это все делалось за его спиною… Вождя не трогай!
            Короче, развели исторические турусы, насилу их Чернецов убаюкал. Но, прощаясь, клятвенно божились, что свои стихи тоже  в сборник не дадут. Ни за какие коврижки.
              - Пусть знают, сатрапы! Сейчас не 34-й год!
              - Позволь, голубчик, не 34, а 37-й!
              - Эк тебя! Опять всё путаешь!
             Чернецов удалился довольный. Даже шляпу у них забыл.
               Кстати, скажу несколько слов о Горянском. Этот поэт еще в самом начале своей творческой карьеры нашел для себя очень приятственную во всех отношениях творческую нишу: датские стихи! То есть стихи к датам. И к юбилеям. И к праздникам всяким. И так поднаторел на этой ниве, что ни один более-менее значимый юбилей, ни одна памятная дата, событие или историческая веха не обходились в городе Н. без сопроводительных стихов Горянского. Все юбиляры шли прямой наводкой к нему, падали в ножки и просили, заламывая руки:
                - Уважь, батенька! Позарез нужна ода (басня, поэма, панегирик, гимн – нужное подчеркнуть).
               Горянского долго уговаривать не приходилось. Быстро обсчитывалась цена вопроса – и к нужному сроку поэт выдавал на гора искомое:
               - Полковник наш рожден был хватом
                Который год стоит в рядах
                И честно служит с автоматом
                Все дамы произносят Ах!
            В разных случаях «полковник» быстро менялся на, скажем, «чиновник», а «автомат» - на какой-нибудь иной атрибут соответствующей службы. Горянского так в городе Н. и звали уважительно: «наш датский поэт»! И сам самородок гордился этим.
            Иной раз, правда, находились известные прощелыги и критики, а также завистники из собственной поэтической среды, которые утверждали, что всё это творчество Горянского – ремесло, а сам он – не поэт, а ремесленник.
              - Срамота! Поставить Поэзию на службу низким инстинктам самообольщающихся мещан и тщеславных ничтожеств! Ре-ме-сле-нник!
              На что датский поэт Горянский не обращал особого внимания, так как считал, что монетизировать поэтическую струю далеко не каждый может. На это требуется особый талант. И что всё это критиканство – мышиная возня и происки недоброжелателей-нищебродов.
           ………..
            Через три месяца вышел сборник стихов под эгидой местного Департамента культуры. Добротно изданный, в твердом переплете. На целых 432 страницы. С предисловием – сначала начальника Самоварникова, за ним – Розы Матвеевны Щепиной, кандидата филологических наук, доцента.
            В  сборнике было опубликовано несколько сотен стихотворений, шедевров местной поэзии, авторства всех членов отделения Союза российских литераторов. Как и было заявлено. Были там прекрасные по стилю и содержанию работы признанных мэтров – Чернецова, Шварца, Горянского и иных. Ровно в середке этой антологии, придавая всей ей нужную экспрессию и современное звучание, красовалась новая поэма известной поэтессы Чуриловой. Под названием «Любовь – вечное бремя поэта». Не было в сборнике лишь одного члена творческой группировки. Молодого поэта Майского.