На фоне гребли

Люба торопилась с ужином. Затеяла фаршированный кабачок и никак не ожидала, что это займёт столько времени. Родители привезли с дачи много кабачков — крупных, с твёрдой коркой. Две недели не ездили, они и переросли. Хотя, Антон любит как раз такие — большие, спелые, говорит, что у них вкус лучше. Он и картошку любит «старую», она вкуснее. А молодую картошечку или нежные молоденькие кабачки - «зеленцы» - терпеть не может и ругается, когда их рвут, ведь сейчас они водянистые и безвкусные, а могли бы вырасти вот в таких «поросят» и приобрести нормальный вкус.

Накормить Антона — это постоянная Любина головная боль. Ему не нравится ничего, что готовится в их доме, он всё критикует, не стесняясь в выражениях. Её мама выслушала пару раз от зятя, как надо правильно варить борщ, готовить окрошку, жарить картошку и в каком виде всё это подавать, и коротко сказала:
- Не нравится — не ешь.

Но Любе деваться некуда, она так сказать не может. Кормить мужа — это теперь её пожизненная почётная обязанность. От того, как она его накормит, будет зависеть, как пройдёт вечер — спокойно или со скандалом. Антон требует разнообразия, и она замахнулась на фаршированный кабачок. Видела фото этого блюда в каком-то журнале — красивые колечки румяного кабачка, в середине фарш. Всё полито чем-то розовым, сверху посыпано мелко порезанной зеленью. Жалко, не прочитала внимательно, как готовить, пробежалась глазами, и всё. Только картинка осталась в памяти. А сейчас вот вспомнила и решила приготовить.

Долго и с трудом срезала жёсткую кожуру со скользкого пузатого кабачка, чудом не порезала палец. Потом выковыривала столовой ложкой семечки и мягкую ватную сердцевину. Была у неё мысль порезать кабачок на кружочки и из каждого вырезать серединку ножом по кругу, но она засомневалась — как потом в это тонкое колечко класть фарш, он же не будет держаться. Казалось, что лучше набить начинкой целый кабачок, плотно утрамбовать, а потом уже порезать.

Наконец, кабачок превратился в кривоватую пустую вазу с трещиной на боку — так энергично Люба орудовала ложкой, вычищая семечки. Стенки совсем тонкие. Ну, ничего, зато начинки будет больше.

Принялась за фарш. Посолила, поперчила. Подумала и добавила ещё перца — Антон любит поострее. Правда, она сама и родители острое не едят.  Но Антон кричит, что ему подают еду, как в больнице — всё пресное и безвкусное. Любина мама ставит перед ним подставку с солью, перцем, горчицей: пожалуйста, сыпь себе в тарелку, сколько надо. Нет, так он себя чувствует, как в столовой, а домашняя еда должна быть сразу приготовлена с достаточным количеством соли, специй, зелени.

Люба впервые в жизни стала задумываться о том, что понятие «достаточно» у всех разное. И как понять, у кого правильное? Как ей быть? С кем спорить? Кого слушаться? Она и родители — большинство, и ей неприятно и стыдно перед мамой и папой, когда хают то, что заведено в их доме, что они всегда любили. С другой стороны, Антон — муж, и вот, например, сестра подружки говорит:
- Любка, готовь так, как любит муж. Тебе с ним жить, а не с родителями. Мужика нужно кормить, а то он найдёт другое место, где ему будет вкусно. Будешь спорить, смотри, потеряешь мужа!
Эта Оксанка, на четыре года старше Любы, женщина опытная: она со своим мужем дважды расходилась, разводилась и дважды снова сходилась и расписывалась. Наверное, к ней стоит прислушаться.

В фарш нужно добавить отварной рис. Варить рис так, чтобы он получился рассыпчатым, Люба не умела. Сварила, как смогла, промыла под струёй холодной воды. Ничего, всё равно всё перемешается. Добавила яйцо — для связки, взяла мясорубку, прокрутила большую луковицу. Антон любит лук и чеснок. Люба терпеть не может ни того, ни другого.  Пока чистила и крутила, обревелась. Глаза и нос распухли и покраснели.

Наконец, смешала всё в миске и принялась ложкой засовывать начинку внутрь кабачка. Это оказалось совсем непросто. И почти половина фарша осталась. От мысли сделать ещё один кабачок отказалась сразу. Лучше налепить «ёжиков» и потушить в сметане.

Наконец, Люба положила ставший ещё более скользким кабачок на доску и начала резать на ровные одинаковые колечки. Но они почему-то получались с родного бока толще, с другого тоньше, и из них сразу вываливалась начинка. Стало так обидно! Люба с ожесточением, сцепив зубы, дорезала всё-таки весь измазанный фаршем, выскальзывающий из рук кабачок, разложила колечки на столе в один ряд и принялась ложкой и ножом собирать фарш и  поплотнее вкладывать внутрь.

Взяла большую чугунную сковороду, покрытую внутри эмалью, налила подсолнечного масла, поставила на край стола и задумалась: а как перенести эти чёртовы колечки со стола в сковородку? Но сообразила, взяла металлическую лопатку, осторожно соскребла по одному со столешницы и положила в холодную сковороду. Поставила на огонь, порезала привезённую родителями с дачи зелень — укроп, петрушку, лук - и намесила только что придуманный соус: майонез пополам с кетчупом. Получился розовый, как на картинке. Подняла крышку, посмотрела: масло только начинает пузыриться.

Однако, сколько возни! И в сковородку поместилась только половина колечек. Интересно, как долго они будут жариться? И от плиты не отойдёшь, вдруг подгорят. Стала мыть посуду, поглядывая на своё блюдо. Вот, кстати, а их надо будет переворачивать? Или жарить на одной стороне, как яичницу? Нет, там в середине получается вроде как котлетка, а их жарят с двух сторон.

Наконец, закончила со своей стряпнёй. Результат никак не соответствовал ожиданиям - румяной корочки не получилось, кабачковые колечки с фаршем плавали в масле и в обильно выделившемся соке. А устала зато и времени потратила — жуть!

Тут пришли родители, привели с прогулки маленькую Любину дочку, Юлечку.
- Чем-то пахнет, вкусно вроде, - сказал папа, принюхиваясь.
- Любка, небось, хозяйствовала, - с усмешкой откликнулась мама.
Пришли на кухню, заглянули в сковородку. Начинка ужарилась, стала меньше размером и не соприкасалась с кабачковыми стенками. Папа взял вилку, подцепил отдельно котлетку, отдельно мягкую мокрую полосочку кабачка.
- Кабачок-то забыла посолить? А фарш — один голый перец. Ты не ешь, - предупредил он жену.
- А творожники сделала? - спросила мама.
- Ой, нет, - спохватилась Люба, - забыла.
И пожаловалась, как долго и трудно готовила это блюдо.
Мама сказала:
- И надо было тебе возиться. Сделала бы просто котлет, фарш такой хороший. И кабачки лучше отдельно пожарить, хочешь — как картошку, с луком, хочешь с румяной корочкой — обваляла в муке, и на раскалённое масло. И всех дел на полчаса. Ладно, возьми ребёнка, я сейчас быстро творожники сделаю, и будем ужинать.  Твой-то когда придёт?
- Скоро должен быть.
А папа спросил, со значением подняв бровь:
- Ну, ты теперь поняла — чтобы приготовить что-то сложное, нужно потратить времени полдня, посуды перемыть гору, - тут Люба горестно покивала, - и ещё не факт, что кому-то понравится.

Это был намёк на Антона. Его мама готовила в большом количестве блюда, требующие много времени и возни: пельмени, вареники, голубцы, фаршированные перцы, блинчики с начинками, и он постоянно ставил им её в пример.

У Любы окончательно испортилось настроение, она сняла фартук, взяла дочку и пошла в свою комнату. Зазвонил телефон.
- Алё, Люб, привет! Что делаешь?
- Привет, Ал! - обрадовалась Люба, - Да так, ужин готовила. Как дела?
- Плохо. - Меланхолично сказала Алка и развёрнуто пояснила: - Меня никто не любит. И что самое печальное — я никого не люблю.
- А как же Колесников? - удивилась Люба.
- Ну, Колесников — это наше всё. Колесников — это константа. Колесников — это неизменный фон моей жизни, на котором… Ну, ты знаешь.
- Знаю. А что любимый комсорг?
- Да ну его! Зануда. Представляешь, потащил меня в музей Революции. Нет, я ничего не имею против, хотя, согласись, для свидания место не самое романтичное. Но я нашла бы, что посмотреть, тем более, я в нём не была с того дня, когда меня там принимали в пионеры. Так он давай меня таскать от одной экспозиции к другой, а я не так хотела, говорю: что ты меня дёргаешь? Я здесь ещё хочу посмотреть, почитать. А он: нет, пошли теперь сюда, потом туда. И всё что-то в блокнот записывает. Оказывается, доклад какой-то готовил. Ещё советоваться стал, а потом вообще попросил помочь этот доклад составить. Решил совместить приятное с полезным. Нет, ну не свинство? - смеётся Алка.
- Свинство, - соглашается Люба, одной рукой помогая дочке уложить куклу в игрушечную коляску.

Круг Алкиных кавалеров широк и разнообразен. Постоянно появляются новые, при том, что и старые в большинстве своём остаются на Алкиной орбите.  Она со всеми поддерживает хорошие отношения, принимает приглашения и просто билеты в театры, на выставки, на концерты.  У неё и самой есть возможность доставать хорошие билеты. А уж с кем пойти — это вообще на выбор. Она бывает на всех премьерах, вернисажах, закрытых показах, на разных интересных мероприятиях. Не заморачиваясь с именами, своих ухажёров называет просто: методист, пропагандист, футболист, артист, доцент, завлаб, редактор, фотограф, журналист. Они у неё и в записной книжке так записаны. И только  одного Колесникова зовёт по фамилии.

Вячеслав Колесников — любовь всей её жизни. Он на семнадцать лет её старше, женат, спортсмен, входил в сборную команду Союза по академической гребле, а сейчас работает тренером. Она познакомилась с ним у кого-то в гостях, когда ей было пятнадцать лет, и сразу влюбилась. Он тоже, но сначала держался, старался не подавать вида. Но Алка всё понимала и изнывала от нетерпения, когда же ему надоест притворяться. И ему, конечно, довольно скоро надоело, и, конечно, у них всё случилось, и роман их длится вот уже пятый год. За это время она стала своим человеком в их доме, подружилась с его женой, архивистом, и они её практически удочерили, тем более, что своих детей у них нет. Всё это Алка делала не с коварным намерением втереться, а потом разбить семью, а потому, что искренне полюбила и Татьяну тоже и вообще ей было очень хорошо в их доме. И Колесников любил, когда дома и Таня, и Алка, и всеобщее благоденствие, и двойная любовь, и зрелая нежность, и юное восхищение.

- Так что Колесников? - вернулась к сути дела Люба.
- Уехал в Прибалтику, на какую-то регату. На две недели.
- Понятно.

Колесников в очередной раз уехал — у него то сборы, то соревнования, и Алка мается от тоски. Хоровод разнообразных кавалеров отвлекает, конечно, но не заменяет единственного Колесникова. Татьяна, жена, тоже скучает и ждёт, но она уже привыкла, относится к частым отлучкам мужа спокойно: такая работа, такой образ жизни, она это знала, когда выходила за него замуж. У неё есть любимая присказка:
- Вся жизнь на фоне гребли.

Кстати, Люба его один раз видела — Алка вытащила её на канал, где проходили тренировки. Зрелище было впечатляющим — голые по пояс загорелые широкоплечие парни слаженно гребли, играя мускулами, мощно в такт выдыхали:
- Ха!.. Ха!..

Сверкала на солнце вспоротая вёслами вода, брызги,  молодые белые зубы, потные, а может, мокрые мускулистые торсы.  Стоял шум от хлёстких сочных ударов десятков вёсел, от криков тренеров, от  перекрикивающихся с ними и между собой гребцов, от редких громовых взрывов молодецкого хохота.

Они с Алкой были не единственные, кто пришёл посмотреть на тренировку. На берегу было довольно много и взрослых, и детей, особенно мальчишек. Алка выглядывала своего Колесникова, нашла, помахала рукой, и вскоре он подошёл к ним упругой походкой, под которой стонали доски — высокий, загорелый, в белой майке, туго обтягивающей широкую грудь. Он стоял спиной к солнцу и выглядел очень эффектно. Потом солнце перекрыло большое облако, и Люба увидела, что Колесников  уже немолодой дядька с усталым лицом и начинающей лысеть головой. Он обрадовался их приходу, хотя и видно было, что очень занят, чем-то озабочен и ему не до гостей. Шутил, проводил их до скамейки, достал из рюкзака воду, дал попить. Ругался на какого-то Проньку за слишком короткий гребок, спрашивал, как Любе понравился их вид спорта, приедет ли Алка к ним в субботу и располагают ли девчонки временем - он освободится через полтора часа, и, если они его дождутся, то можно посидеть в кафе. От него исходила мощная, злая и весёлая энергия, и взгляд светлых глаз в окружении недавно появившихся морщинок был пристальным, тяжёлым, властным. Любе было не по себе под этим взглядом, но она, кажется, поняла Алку.

Времени ждать у подружек не было, но на некоторое время они задержались — место было, правда, интересное.
- А что такое короткий гребок? - спросила Люба.
- Это когда слишком быстро вынимают весло из воды.
- А почему это плохо?
Колесников усмехнулся и ответил непонятно:
- Ослабляет проводку.

Он извинился и отвёл Алку на несколько шагов от скамейки, к старой берёзе. Люба смотрела на воду и гребцов, пыталась разобрать доносящиеся выкрики, сопровождаемые хохотом, и косилась вбок, и торопливо отвела глаза, увидев  склонившегося к Алке Колесникова и её тонкие руки на его могучей шее. Через несколько минут на Любино плечо легла тяжёлая рука, и голос Колесникова весело спросил:
- Заскучала? Извини.
- Нет-нет, - торопливо заверила Люба, - очень интересно. А что они кричат? Я никак не могу понять.
Алка засмеялась. Колесников, пряча усмешку, серьёзно ответил:
- А, так это они друг друга по именам называют.
- По именам? - растерялась Люба.
- Ну да. Знаешь, как зовут тех, кто сидит в лодке?
- Нет…
- Гребибля, Гребубля, Кудабля и Неорибля. Неужели не слышала? - удивился Колесников.
- Нет.
Колесников шагнул к кромке воды и гаркнул:
- Э, куда, бля?..
- Не ори, бля!.. - бодро откликнулись с ближайшей лодки.
До Любы, наконец, дошло, и она засмеялась.

- Слушай, - вспомнила Алка, - я чего звоню, ты на дачу не собираешься?
- Да, послезавтра поедем, погоду хорошую обещают. А что?
- Да моя мадам на дачу переехала до конца лета, я к ней туда буду приезжать. Слу-у-ушай, к ней племянник приехал из Ленинграда, на два года меня старше, такой красавчик! Интеллектуал, спортсмен. На него все девчонки вешаются. На гитаре играет! Я его как первый раз увидела, думаю: всё, пропала!
- Ну, вот, а говоришь, никого не люблю, - засмеялась Люба, радуясь, что Алка оживилась и повеселела.
- Да-а-а, - снова погрустнела Алка, - вокруг него такие красотки. Он меня среди них может и не заметить.
Это что-то новое. Люба никогда не слышала, чтобы Алка сомневалась в своей привлекательности.
- Заметит, - уверенно пообещала  она подруге, - даже не сомневайся. Как его зовут?
- Андрей. Но все называют его Энди. Ему очень идёт.
- Красиво, - оценила Люба.
- Так вот, я к чему — может, там у вас пересечёмся, поболтаем? Я в эту субботу поеду, к двум часам. Давай часов в двенадцать на станции, а? Тебе удобно? А то я не знаю, когда обратно буду ехать.
- Удобно. Давай, договорились.
- Ну, пока.

Алка учится в инязе. Мама ставит её Любе в пример.
- Вот поступала бы с ней вместе, как было бы хорошо.  Алка твоя молодец, далеко пойдёт!

Когда Люба училась классе в седьмом или восьмом, мама однажды сказала:
- Как бы я хотела, чтобы ты поступила в институт иностранных язЫков, стала бы переводчиком или журналистом-международником, ездила бы в разные страны.

Люба опешила. Она никак не ожидала от мамы таких амбициозных мечтаний относительно себя. Но уже тогда понимала, что это неосуществимо.
- Мне не хватит знаний, чтобы туда поступить.
- Почему? У тебя же по английскому пятёрка.
Это правда. По английскому Люба была лучшая в классе.
- Мам, чтобы поступить в иняз, нужно, как минимум, закончить языковую спецшколу, и конкурс туда на одно место бешеный.
- Ну, в спецшколе не все могут учиться. У нас, например, поблизости ни одной нет, а ездить в другой район да с пересадкой класса до третьего одну не отпустишь, а возить тебя тоже было некому, мы с отцом работаем. Самой надо стараться, дополнительно заниматься, а не как ты — сделала уроки по-быстрому и побежала.

Мама недовольно поджала губы: о чём тут говорить, всё бесполезно - и больше к этой теме не возвращалась. Один раз только, когда Алка, уже студентка, заезжала к Любе, после её ухода припомнила:
- Алка, вон, тоже спецшкол не оканчивала, а в институте учится.

Действительно, Алка училась в обычной районной школе, но в пять лет ей наняли преподавательницу английского языка, которую она называла почему-то на французский манер «мадам». Она занималась с Алкой каждый день вплоть до поступления той в институт и до сих пор продолжает помогать своей ученице. Алка любила английский, рано определилась, что хочет стать переводчиком, занималась с полной отдачей и удовольствием и вся была нацелена на поступление в иняз. Она и на подготовительных курсах, куда тоже было непросто попасть, занималась, и на какие-то групповые занятия ходила. Её родители могли это позволить — папа был главным инженером известного завода, мама преподавала в авиационном институте, была доктором технических наук и дома разговаривала с дочкой по-английски, который хорошо знала. И при всём при этом Алка смогла прорваться только на вечернее отделение. Что уж тут говорить про Любу, у которой весь английский — два урока в неделю?

Летом мадам живёт в том же посёлке, что и Люба. Вот такое совпадение. Только с другой  стороны железной дороги. Та часть, где отдыхает мадам, называется в народе «генеральские дачи».

Антон пришёл поздно. Люба всё время прислушивалась, чтобы вовремя подскочить к двери и предупредить его, что все уже спят. Антон был очень шумный и терпеть не мог, когда его призывали к тишине. Ненавидел слова «тихо», «тише», «потихоньку» и даже если и снисходил и говорил шёпотом, всё равно это было громко.  Сегодня Любе удалось без особого шума увлечь его на кухню.
- Сейчас я тебе погрею. Садись.
- Не, не надо. Я у матери поел. - Антон вытянул длинные ноги, перегородив кухню, поймал Любу, посадил к себе на колени. - Пельмешков домашних тридцать штук, бульон, салатик, капустка, блины с селёдкой.

Он был сыт и благодушен, и Люба, чьи размокшие кабачки с плавающей отдельно начинкой не шли  ни в какое сравнение с вышеперечисленными яствами, на радостях, что не придётся предъявлять их мужу, искренне сказала:
- Хорошо!
Он отстранил Любу, недобро сощурил глаза и сказал:
- А что ты радуешься? Это же не ты меня накормила.

Встал, подошёл к раковине, пустил во весь напор холодную воду.
- Дай варенья, пить хочу.

Люба подала  банку с вишнёвым вареньем. Антон налил варенья через край в литровую эмалированную кружку — много — подставил под мощную струю воды. Кружка быстро наполнилась, розовая вода пузырилась, перемешиваясь с вареньем, текла в раковину, обливая кружку снаружи, а он всё держал её под струёй. На дне раковины, на специальной пластмассовой сеточке, которую он ненавидел, лежали вымытые напором ягоды. Наконец, он закрыл кран и с удовольствием напился. Остатки варенья вытряхнул в раковину, кружку сполоснул и поставил на сушилку. Обнял Любу.
- Пошли.

Утром рано встающие родители обнаружили на плите ещё тёплую сковородку с остатками неаппетитного месива. Это Антон по своей привычке вставал ночью перекусить. То, что он хаял и отказывался есть днём, по ночам заходило нормально. Он разогрел приготовленные Любой кабачки, залил четырьмя яйцами, перемешал, украсил зигзагами кетчупа и съел половину. И допил весь компот, оставив в кастрюле ягоды. Хотя изредка мог съесть и их, как он говорил - пектинчику.

Антон много ел и к вопросу кормления себя относился очень трепетно.  И оскорблялся, когда те, на кого возложена эта почётная миссия, не в полной мере осознавали всей ответственности  и недостаточно старались. Любин папа подсчитал как-то, что, когда Антон целый день дома, кормить его приходится шесть раз.
- Всей семьёй работаем ему одному на прокорм, - говорил папа, и Люба чувствовала себя виноватой.

И перед Антоном тоже. Потому что никак не получалось кормить его так, чтобы он был доволен. А он держал в напряжении всю семью, внушая чувство вины за то, что вынужден ходить к родителям, чтобы «поесть хоть там».

Свекровь действительно помогала кормить и содержать своего сыночка. Дом их стоял посередине между Любиным и автобусной остановкой, и Антону было удобно к ним заходить. Утром он забегал на пять минут, чтобы получить из рук мамы пачку сигарет «Ява» в твёрдой упаковке и рубль на обед. И вечером часто заходил — плотно поесть, погулять с собакой, поваляться в своей комнате у телевизора, сделать техникумовские задания — мама помогала ему чертить, брала для него книги в библиотеке своего института. Покупала одежду. Здесь ему никто не мешал — ни чужие родители, ни маленький ребёнок, не раздражал чужой уклад. Поев, отдохнув, попив на дорожку чайку, шёл к Любе — спать.

Стипендию он как порядочный муж торжественно отдавал жене. Это давало ему основание чувствовать себя кормильцем, главой семьи и с полным правом требовать к себе соответствующего отношения. И однажды, в очередной раз раскритиковав предложенную ему еду, высказал Любе:
- Я приношу в дом тридцать рублей! - слова «тридцать рублей» были сказаны с большим значением и очень веско. - А ведь я здесь на столько не съедаю.

Люба не нашлась, что на это ответить. Получалось, что, вручая ей стипендию, он оплачивает на месяц своё питание. А все остальные расходы на хозяйство, на ребёнка обеспечивают её родители и она сама.
- Бесплатный квартирант на полном пансионе, - говорила острая на язык Любина мама, и Люба заливалась краской стыда.

По дому Антон не делал ничего. Это же не его дом. Вот если бы они жили отдельно… Но Любе было легче выслушивать упрёки от родителей в лености и потребительском отношении её мужа, чем в наносимом ощутимом уроне хозяйству, если ему вдруг приходило в голову что-то починить, передвинуть или выкинуть «ненужное». Пусть лучше вообще ничего не трогает.

- Ну, он скоро закончит, будет работать, зарплату приносить, - оправдывалась Люба.
Она помнила, как летом после школы, когда встал вопрос о женитьбе, её родители обсуждали с ней и Антоном планы на будущее, и Антон, сидя на стуле в стороне от всех, мямлил, что вот у него есть знакомый мужик, работает на заводе, он поговорит с ним, может, тот подскажет, как устроиться. А вообще-то он хотел поступить в техникум, уже выбрал факультет, а потом в институт по той же специальности. Любин папа слушал, подняв бровь и выражая ироничное сомнение,  потом махнул рукой и сказал:
- Ладно, иди учись.

Люба по совету родителей не стала поступать в институт — беременной тяжело и небезопасно ездить в переполненном транспорте и всё равно придётся брать академический отпуск, а потом навёрстывать. Ничего страшного, поступит через пару лет, какие наши годы! А зато ребёнок уже подрастёт, будет в садик ходить. Пошла работать рядом с домом. Доработала до декрета и снова вышла, когда Юлечке исполнился годик.

Что интересно — Любины родители славились среди родственников, друзей и знакомых как радушные, хлебосольные хозяева, которые всегда вкусно накормят и с собой дадут. Но вот с Антоном не задалось с самого начала и по всем пунктам.

Осенью его неожиданно призвали в армию. С последнего, дипломного, курса техникума. Ну, призывают, значит, надо идти. Тогда парни не увиливали от службы. Его родители устроили проводы, как положено, и он поехал отдавать долг Родине.

Люба работала в детском садике, в ясельной группе, куда ходила дочка. Это было против правил, но заведующая сама поставила её на эту группу. Очень удобно — ребёнок весь день с тобой и рабочий день короткий.

После отъезда Антона появилось много свободного времени. Люба достала учебники и стала готовиться к поступлению в институт. В то время объём знаний, который давали в школе, соответствовал требованиям на вступительных экзаменах в вуз. Ну, кроме нескольких специфических учебных заведений. Люба собиралась в педагогический, на филфак, поэтому повторила четыре предмета, которые надо будет сдавать — русский, литературу, историю, английский. Родители ни о чём не спрашивали, но, видя, что Люба садится заниматься, довольно переглядывались и старались не мешать, не отвлекать.

Следующим летом она легко поступила на вечернее отделение. Теперь они с Алкой иногда встречались в метро на Новослободской, ехали вместе до Парка культуры, там Алка выходила, а Люба ехала дальше, до Фрунзенской.

Антон писал хорошие письма, что любит, скучает. Люба писала то же самое.  Насчёт того, что любит — вполне искренне, она была уверена, что у них с Антоном любовь-любовь. А что же ещё, если он говорит, что влюбился в неё с первого взгляда ещё в девятом классе, а в десятом сделал предложение:
- Давай поженимся? Вот закончим школу и сразу поженимся!
 И, конечно, она, счастливо смеясь, согласилась:
- Давай!

Ничего другого она не и не могла ответить. Антон очень активно за ней ухаживал, дарил цветы, читал стихи, носил на руках — в буквальном смысле - говорил, что любит, что она лучше всех. Их считали красивой парой, многие завидовали.  И Люба влюбилась и была уверена, что вот она, любовь на всю жизнь.  Ко всем приходит в разном возрасте. К ним вот так рано, ещё в школе, что в те годы не было редкостью. Но жениться - это казалось ещё так не скоро и так нереально. А предложение — обязательный атрибут романа про любовь.

У Любы была особенность — находясь внутри ситуации, она не видела её со стороны, не могла объективно оценить и поступать сообразно трезвой оценке, разумно и обдуманно. То, что она вела себя, неосознанно подчиняясь закону жанра, а вернее даже — незаметно навязанным ей правилам незнакомой игры, она поняла спустя много лет, когда смогла вырваться из цепких пут — с большим трудом и с большими потерями. Потому что Антон оказался прирождённым манипулятором и быстро подчинил себе мягкую,  избегающую конфликтов и боящуюся скандалов удобную Любу.

И что скучает — под диктовку обстоятельств писалось легко и естественно. И когда её спрашивали, скучает ли, совершенно искренне отвечала, что, конечно же, скучает. Как можно не скучать?

Дома снова стало тихо, спокойно. Дочка росла и радовала, мама и папа, уже немолодые и не очень здоровые, были ещё бодры, Люба с удовольствием училась, бегала на работу — тут же, в своём дворе, муж издалека регулярно писал про любовь.

Как-то отошли на задний план скандалы и проблемы, Люба увлеклась готовкой, осваивала новые блюда — родители даже удивлялись, и те, кто пробовал, очень хвалили — и стало казаться, что всё не так уж плохо.

Наоборот, очень даже хорошо. Получалось, что в двадцать лет у неё уже решены основные жизненные вопросы. Не надо определяться с профессией, выбирать и штурмовать вуз — она студентка весьма престижного института, и учиться ей легко и интересно. Не надо искать жениха, ждать предложения, выходить замуж — она уже замужем. Не надо рожать ребёнка — дочке уже третий год, чудесная умная, здоровенькая и красивая девочка. И сама Люба стройная, хорошенькая, её часто принимают за старшеклассницу. В магазине, когда хотела купить шампанское к празднику, продавщица подозрительно спросила:
- Девочка, а паспорт у тебя есть?

Люба ощущала себя совершенно счастливой.

Как-то позвонила Алка.
- Слушай, Колесников книгу написал!
Люба удивилась:
- Книгу? Какую? - ей первым делом подумалось, что какое-то пособие по гребле.
- Роман. Большой. Знаешь, как называется? «Гребля длиною в жизнь».
Точно, пособие. Почему роман-то?
- Он мне первой дал почитать. Такой классный! Почти автобиографический. Там и про жизнь, и про любовь, и про спорт, конечно, и про меня даже есть. Хочешь, тебе дам?
Конечно, Люба хотела. Интересно.
- А он уже продаётся? - у Любы мелькнула мысль купить и попросить Алку, чтобы она в свою очередь попросила Колесникова подписать ей на память.
- Нет, он носил его в два журнала и в одно издательство, но они отказались печатать.  Сказали, слишком остро, слишком смело.  Что он опередил время. Сейчас такое не печатают.
- А как же?.. - расстроилась Люба.
- Ничего, может, через несколько лет издадут. Многих писателей с первого раза не издавали. Он отдал рукопись машинистке, она перепечатала в трёх экземплярах, а он сам их сброшюровал. Получились такие мягкие книжки, как  «Роман-газета», знаешь?
- Знаю.
- Называется «самиздат». Сейчас это модно. Признак настоящей литературы. Так что, пока только почитать. Я тебе могу на выходные дать, в понедельник вечером верни, у меня на неё очередь. Ты в институт сегодня едешь?
- Да.
- Сможешь ко мне заехать? Часа в три? Поболтаем, перекусим, потом вместе поедем, а?
- Ладно.

Люба собралась и поехала к Алке. Её семья недавно переехала в новый дом — высокий, красивый, из светлого кирпича, с большими лоджиями и балконами. Люба вошла в подъезд. Чистый, просторный, на полу крупная плитка, выложенная узором, как панно. На полу вдоль стен кадки с растениями. За прозрачной перегородкой сидит пожилая женщина в синем халате. Лифтёрша? Уборщица? Она спросила Любу, в какую квартиру идёт, и указала рукой направо. Из светлого нарядного холла Люба прошла по коридору с почтовыми ящиками на стене к лифтам. Лифтов оказалось три — два пассажирских и один грузовой. Все автоматические, с зеркалом внутри. Люба приехала на четырнадцатый этаж, позвонила в обитую малиновым дерматином дверь, и ей открыла Алка.
- Давай скорее, сейчас обедать будем!

В квадратном холле на две квартиры тоже была узорчатая плитка и пальма в кадке. А также мебель по двум стенам — шкафы, калошницы, вешалки. Детская коляска. Люба разделась, переобулась в тапочки и вошла в квартиру. Алка сразу потащила её на кухню.

За большим круглым столом, накрытым скатертью, сидел молодой мужчина, торопливо допивавший компот из чашки вприкуску с булочкой. При виде Любы он поднялся, склонил голову, представился:
- Виктор. Очень приятно. - Снова сел, быстро доел, собрал свою посуду, отнёс в раковину.
- Я помою, иди, - сказала Алка.
- Спасибо. А то сейчас Танюшка проснётся, запищит.
- Я услышу, сразу смесь сделаю.
- Хорошо.
Виктор ушёл.
- Это муж Ольги, - сказала Алка.
Ольга — её старшая сестра. Алка деловито повязала фартук, поставила на стол тарелки, чашки.
- Суп будешь?
- Какой?
- Не знаю. Витька готовил. Бабушке сегодня в поликлинику надо, она не успела. Я сама только пришла.

Бабушка живёт неподалёку и каждый день приходит, занимается хозяйством. Но не надо думать, что все дела взвалены на одну пожилую женщину. Бабуля в основном готовит, гладит, шьёт, вяжет. Домашние обязанности распределены между всеми домочадцами. Люба сколько раз заходила вместе с Алкой в аптеку, где та покупала лекарства по рецептам, и в магазины — продукты по списку, и часто у неё в кармане лежат квитанции из химчистки, из прачечной, и она выкраивает время между работой, институтом и кавалерами, чтобы забрать оттуда вещи.  А этот Виктор, значит, суп варит. Молодец.
- Борщ, - сказала Алка, заглянув в большую кастрюлю.
- Давай.

Алка налила первое, девчонки добавили сметаны, начали есть. Борщ отличался от того, который готовила Любина мама, но был вкусный. Так странно. Ольгин муж, конечно, старше Антона, но тоже живёт в семье жены и, видимо, принимает  активное участие в хозяйственных делах, вон, даже борщ сварил. Люба не могла себе представить, чтобы Антон что-то готовил.

Из глубины квартиры раздалось недовольное детское хныканье. Алка вскочила с места.
- Танюшка проснулась.

Она подошла к рабочему столу, стала готовить смесь. Было видно, что для неё это дело привычное. Через холл прошёл в ванную Виктор с малышкой на руках. Люба слышала, как плещется вода, как он тихонько напевает и что-то приговаривает. Вскоре он вышел, держа завёрнутую в полотенце девочку, заглянул на кухню, горделиво подмигнул Любе:
- Вот мы какие большие! Семь месяцев уже! - взял протянутую Алкой бутылочку и ушёл к себе.

- А что, Ольги дома нет? - спросила Люба.
- Почему? Дома. - Ответила Алка, и, видя Любино удивление, пояснила с добродушным смешком: - Наша мадонна  в себя приходит после родов. Нет, когда все на работе, она, конечно, тоже с ребёнком занимается. Хотя, днём бабуля есть, и мама рано приходит. Но уж когда муж дома, то тут у неё и слабость, и усталость, и общее недомогание.
- Ничего себе… - растерянно пробормотала Люба, поражённая искренним недоумением: а что, так можно было? - а Виктор что?
- Витька? Да ничего. Смеётся только. Пусть, говорит, наша мамочка полежит, отдохнёт, мы сами всё сделаем. Он с Танюшкой любит возиться. И у него всё лучше получается, чем у Ольги. А она и не спорит. Похваливает его и отдыхает, пока он ребёнка моет, кормит, укладывает.
- Здорово, - сказала Люба, приоткрывая для себя существование другого формата семейных отношений, не похожего на то, что было у них с Антоном.

Подружки съели второе — рыбу в маринаде с картофельным пюре, Алка налила Любе компота, себе молока. Люба удивилась. Алка объяснила:
- Я так привыкла: когда иду куда-то надолго, на работу или в институт, всегда молоко пью.

Она отвела Любу в свою комнату и пошла мыть посуду. Раньше они жили в доме, похожем на Любин: кирпичная девятиэтажка, и сёстры делили одну комнату на двоих. Здесь у Алки была комната с лоджией. Дом стоял углом, и вот внутри и были просторные квадратные лоджии с арочными сводами. Люба походила, рассматривая книги, красивую удобную мебель, безделушки, вышла на лоджию, где стоял низкий столик и кресло. Классно.

Вернулась Алка. Достала пухлую книжку в голубой картонной обложке с надписью на белом приклеенном прямоугольнике: «Гребля длиною в жизнь. Вячеслав Колесников».
- На. Держи. Только не давай никому. Пусть всё время у тебя будет. В понедельник встретимся на Новослободской, отдашь.
- Хорошо.

Люба спрятала самиздатовскую рукопись в свой «дипломат». Не стала даже заглядывать, листать. Хотя, конечно, было очень любопытно.  Она уже предвкушала, как перед сном, одна, в тишине, откроет и будет не спеша читать. А потом два выходных, можно будет перечитать ещё раз. Так интересно, что там написал Колесников? В Любином представлении его образ как-то не вязался с литературой.

Они посидели немного с Алкой, поболтали, послушали музыку. Заглянул Виктор.
- Не хотите на нашу красавицу посмотреть, а то мы ко сну будем готовиться.

Алка и Люба пошли к ним. Большая комната в два окна, вся обстановка в бежево-розовых тонах. Детская зона — нарядная кроватка, манеж, комод, толстый ковёр на полу, на нём игрушки. В кроватке сидит хорошенькая девочка, хлопает ручками по висящим перед ней игрушкам, улыбается, радостно взвизгивает, хватает, пытается дотянуть до рта.

На диване у другого окна в подушках, прикрытая пушистым покрывалом, возлежит Ольга — красивая, томная, исполненная величия и только ей одной ведомого таинства. Она в кружевном пеньюаре, с распущенными локонами, похожа больше на скучающую любовницу, чем на кормящую мать.

Виктор подсел к кроватке, ласково заворковал с дочкой:
- Кто это у нас  такой большой, кто сам в игрушечки играет? На, держи ещё погремушечку. Не хочешь? А к папе хочешь на ручки?
Он бережно достал дочку из кроватки.
- У нас уже два зубика есть! И ещё два лезут! Поэтому мы немножко слюнявые. Ну, это ничего, правда?
Он вытер платочком ротик нахмурившейся при виде незнакомого человека малышки.
- Не любит, когда её демонстрируют.
- Это понятно, они все не любят, - сказала Люба.
Улыбнулась ребёнку, смешно наморщив нос, и покрутила головой, словно собиралась бодаться. Личико девочки разгладилось, она заулыбалась в ответ, предусмотрительно прижавшись покрепче к папе.
- Всё, всё, не будем беспокоить, - сказала Люба и потянула Алку к двери, - Танюшечка, ты просто прелесть!

- Сумасшедший отец, - сказала Алка, когда они вернулись к ней, - повезло Ольге.
- И Танюшке, - добавила Люба. - Слушай, а где он работает?
- В КГБ, - легко ответила Алка, - капитан.

Минут через пятнадцать к ним в комнату постучал Виктор. В руках у него была корзина от коляски, в которой, одетая в уличный комбинезон и укрытая одеялом, спала Танюшка. Он прошёл на лоджию, поставил корзину на столик, поправил одеяло, шапочку, постоял, глядя на ребёнка, и, убедившись, что он крепко спит, тихо вышел.

Подружки стали собираться в институт. Алка надела тёплую кофту, связанную бабушкой - крупной вязки, закрывающую попу, с пояском и большими карманами. Щёлкнул замок — пришла с работы Алкина мама.
- Привет, девчонки, как дела? Уже уходите? - и вышедшему в холл Виктору: - Вить, сумки разбери.
Он молча понёс в кухню два набитых пакета.
- Танюшка спит?
- Спит.
- Сами обедали?
- Обедали, мам, не волнуйся.
- Суп есть?
- Борщ. Витька сварил.
- Хорошо.
- А у тебя как? Всё нормально? Как там Савельев твой?
- Ой, не напоминай мне про него! Как всегда. - Мама махнула рукой и в сердцах произнесла странную фразу, которая, судя по интонации, была ругательством: - Сто прОцентов моих дОцентов!..
- И сто процЕнтов твоих доцЕнтов! - откликнулась Алка, и они обе засмеялись.
Мама прошла в ванную.
- А что это, про доцентов? - шёпотом спросила Люба у Алки.
- А, это мамина любимая присказка. На все случаи жизни.
- А Савельев кто?
- Мамин дипломник. Гений и раздолбай.
- Разве так бывает? - удивилась Люба.
- Оказывается, бывает.

Книжка Колесникова не произвела на Любу особого впечатления. Она ожидала большего. Закралась мысль, что её отказались печатать не потому, что написано слишком остро и смело — ничего смелого и острого она там не заметила — а просто потому, что она скучновата и не особо интересна — ни содержанием, ни слогом. И к тому же, это совершенно точно был не роман. А повесть.

Но почитать всё равно интересно, особенно ту часть, где про личную жизнь. Большие отрывки с подробным описанием лодок, вёсел, нормативов, тренировок, соревнований, судейства её, как человека, непричастного к большому спорту вообще и к академической гребле в частности, оставили равнодушной. Всё-таки это рассчитано на тех, кто в теме.

Повествование шло от третьего лица. Двадцатипятилетний герой, надежда советского спорта, тренируется до кровавых мозолей, доказывая, что именно он достоин места в олимпийской сборной, а не племянник тренера. Герой - высокий кудрявый красавец, беззаветно преданный спорту, племянник — невзрачный белобрысый карьерист, беззастенчиво пользующийся родственными и другими связями. Герой раскрывает глаза товарищам из олимпийского комитета на нечистоплотность тренера,  на приспособленчество и недостаточный уровень подготовки племянника и в результате попадает в сборную, где к нему относятся неоднозначно — одни как к борцу за справедливость, другие как к склочнику, выносящему сор из избы, и как к карьеристу, идущему по головам.

Параллельно со всеми этими перипетиями герой, которого зовут Глеб, имеет бурную личную жизнь, влюблённые девушки ездят за ним на сборы и регаты. Ни одну из них он не обходит своим вниманием, но о женитьбе и не думает. Тут шло подробное многостраничное описание его отношений с женщинами, читать которое было даже как-то неловко.

В следующей части герою уже за сорок, он заслуженный мастер спорта, олимпийский чемпион, знаменитый тренер. Женат на роскошной актрисе, живёт в шикарной квартире в пяти минутах от Кремля. Количество поклонниц при этом не сократилось, а наоборот, возросло. Прибавились ещё молодые актриски. Но теперь Глеб избирателен, и, чтобы заслужить его благосклонность, нужно быть очень неординарной личностью.
Глеб мнит себя эстетом и пространно рассуждает о том, какой должна быть женщина, достойная его внимания. Его жена, Маргарита, является недостижимым для остальных эталоном.

Он становится зрелым, умудрённым и начинает подумывать о наследнике. У них рождается поздний ребёнок, сын, копия отца. Конечно, первая игрушка, которую он получает от папы, это игрушечная лодка с вёслами.

Заканчивается повесть тем, что к Глебу, тренирующему олимпийскую сборную, приходит в команду его взрослый сын, тоже надежда советского спорта — безо всяких протекций со стороны папы, естественно. Его жена получает звание народной артистки Советского Союза, сын — высокий кудрявый красавец — не знает отбою от девушек, и некоторые из них, познакомившись с его папой, влюбляются без памяти в зрелого известного спортсмена, бросая ради него молодого. Но Глеб, не стеснявшийся изменять любимой жене, по отношению к сыну ведёт себя порядочно и с его девушками — ни-ни!

Уф-ф-ф!.. Люба, наконец, дочитала, с трудом продравшись через  тяжёлый, неудобочитаемый текст. Тут нужна была серьёзная работа редактора и корректора. И она так и не поняла, прообразом какой героини послужила Алка. Если только студентки театрального института Альбины. Тут совпадали три фактора: внешность — хрупкая блондинка в очках и то, что она была вхожа в дом, потому что ей покровительствовала жена Глеба, преподававшая у неё на курсе актёрское мастерство. Ну, и некая схожесть имён: Ал... - Ал... Любе не могла себе представить, как на это произведение отреагировала жена Колесникова, она же наверняка тоже читала.

В понедельник они встретились с Алкой, Люба вернула рукопись.
- Ну, как тебе?
- Очень интересно, - вежливо сказала Люба.

Два года без Антона пролетели очень быстро. Он вернулся — соскучившийся, страстный, но… какой-то совсем незнакомый. Люба его стеснялась и не знала, как себя с ним вести. Он снова ворвался в их спокойную, размеренную, налаженную жизнь, и они все ощущали себя, как мелкие зверушки в теремке, в который влез медведь.

Антон восстановился в техникуме, учился, проходил преддипломную практику, писал диплом. Возвращался домой часа в три-четыре, если не шёл к родителям, где мама помогала ему с дипломом. Люба уезжала в институт в пять. Сразу стало понятно, что оставлять родителей с Юлечкой и с ним в одной квартире на весь вечер, включающий ужин, купание, укладывание спать, совершенно невозможно.  Люба раз застала, вернувшись, злого, полного претензий, Антона, неспящего ребёнка, заплаканную маму и перекатывающего на скулах тяжёлые желваки отца, второй, третий, а на четвёртый не поехала в институт, осталась дома — самой контролировать ситуацию, разводить всех по углам и принимать удары с обеих сторон на себя. А главное — оберегать дочку. Антон ругался, что она пропускает занятия — из-за своих родителей, которые всё делают неправильно и не желают слушать и делать, как надо. «Как надо» - это как считает Антон. Откуда он может что знать, если два года не видел ребёнка вообще и до этого видел в основном поздно ночью, спящего? Но задавать такой вопрос нельзя. Ответом будет скандал с оскорблениями не только Любы, но и её родителей. Антон всё знал лучше всех. Во всех областях.

Если бы понимать, когда он придёт к ним, а когда весь вечер будет у мамы, можно было бы приспособиться и ездить в институт, хоть и нерегулярно, но как-то держаться на плаву. Но Антон никогда ничего не говорил конкретно и руководствовался только своими обстоятельствами и настроением, которые могли поменяться в любой момент. И совершенно не считал, что Люба пропускает занятия из-за него. Попробовала бы она хоть намекнуть ему на это!

Он благополучно закончил техникум и поступил в химический институт — тот, что находился в одном дворе с Любиным, тоже на вечернее отделение. Работать остался там, где проходил преддипломную практику. Казалось бы — можно ездить на занятия, учиться, тем более, что дни совпадали, за исключением одного, а потом вместе ехать домой. И родители с Юлечкой спокойно и в соответствии  с режимом проведут вечер. Люба с Антоном вернутся — дома тихо, убрано, все уже спят. Красота! Но за прошедший год она много пропустила, сильно отстала, накопились задолженности, и вообще, выпала из учебного процесса, так что наверстать уже не получилось. И после зимних каникул её тихо отчислили. Антон ругался, требовал восстановиться, погасить задолженности и учиться дальше. Но Люба уже не смогла.

Института было очень жаль, ей нравилось учиться, и за первый курс у неё была только одна четвёрка, по истории, остальные пятёрки. Но тогда она училась спокойно, зная, что дома всё в порядке и за ребёнка можно не волноваться. А теперь в ней поселился страх — что там происходит дома, когда её нет, кто кому что сказал, кто как что воспринял? Появилось навязчивое стремление постоянно находиться дома и самой всё контролировать.

Родители тоже были недовольны, что Люба бросила институт и упрекали в том, что её муж мало того, что вредитель в доме, от которого никому покою нет, так ещё и не дал ей учиться. Атмосфера в семье накалилась, нервы у всех были на пределе. Люба, виноватая перед всеми, как могла, сглаживала углы, полностью погрузившись в домашние дела, и не хотела никого видеть — ни друзей, ни знакомых.

С Алкой они изредка перезванивались. Та закончила свой иняз, устроилась на хорошую работу — Люба даже не вникала, на какую — продолжала крутить романы теперь уже с мужчинами более высокого уровня.  Она тоже очень расстроилась, что Люба не стала учиться. Любе стыдно было рассказывать подруге, что у них происходит, но умная Алка сама поняла.
- Люб, ну ведь плохо живёте-то, - прямо озвучила она то, в чём Люба не могла сама признаться вслух, - зачем тебе всё это надо? Или думаешь, ещё может наладиться?
Честно говоря, Люба не верила, что у них может что-то наладиться, а сейчас, вспомнив, как была у Алки и видела крохотный кусочек их жизни, поняла окончательно: нет, ничего у них не наладится. Налаживать должны все стороны, работать на общий результат. А у них работает она одна, и то вхолостую. И Антон, и родители считают, что правы именно они, и объединяться в одну команду не будут.
- Слушай, ну, я понимаю: первая любовь и всё такое, но на твоём Антоне свет же клином не сошёлся. Полно мужиков вокруг. Какие твои годы!
- Полно, - вяло согласилась Люба. - только знаешь, по-моему, для меня мужики все кончились, едва начавшись.
- Да брось ты это упадничество! - отмахнулась Алка, - мужики не могут кончиться.
- Хорошо тебе говорить, - вздохнула Люба.
- Да, хорошо. У меня вот тоже…
- Что? - забеспокоилась Люба, - какие-то проблемы?
- Проблема у меня одна — как бы замуж не выйти.
- А что, зовут?
- Зовут, - вздохнула на этот раз Алка, - ещё как. Отбиваться устала. Возраст самый подходящий, а кавалеры мои ещё постарше. Все уже хотят стабильных отношений, семью. Двое прямо очень настойчиво замуж тянут. Вот стараюсь как-то удержаться, выкручиваюсь.
- А что, женихи не очень или просто замуж пока не хочешь? Сама же говоришь, возраст подходящий.
- Возраст, да. Но ты понимаешь, в чём дело… Я вообще-то созрела до замужества, но хочу нормальную семью, с ребёнком. А за всё время ни разу не залетела. Правда, я предохранялась. А потом думаю: пора, и перестала. Два года прошло — и ничего. Ну не могут же все мои мужики быть бесплодными, правда? Пошла к врачу. Проверили, говорят: всё в порядке, никаких препятствий к зачатию нет.
- Ну вот, хорошо, - обрадовалась Люба, - выходи замуж, а там в спокойной семейной обстановке, глядишь, и ребёночек появится. А ты уже определилась, за кого замуж хочешь?
- Ну, вот от кого залечу, за того и выйду. Значит, судьба. А так просто какой смысл? Мне надо, чтобы наверняка. Так что, подожду пока.
- Слушай, Ал, а если ребёнок будет, а жить тебе с этим человеком окажется не очень?
- Да вообще не вопрос, - отмахнулась Алка, - мужа поменять в любой момент можно.
Люба задумалась. Как у Алки всё просто.
- Знаешь, Люб, а я тебе завидую, - неожиданно сказала Алка, - и сама молодая, и ребёнок уже большой. Жалко, конечно, что муж неудачный оказался, но это решаемо. Главное — ребёнок.

Через какое-то время Алка сообщила, что вышла замуж. По залёту - гордо уточнила счастливая новобрачная. Муж, Игорь, на три года старше, тоже кегебэшник, как и муж сестры.  Коллеги по службе, ранее не знакомые, быстро нашли общий язык. Жили пока все вместе в родительской квартире. Алкин Игорь оказался таким же рукастым, хозяйственным и заботливым, как и Виктор.

Алка родила сына, Гошу. И так же, как сестра, больше полугода приходила в себя после родов. Муж, мама, бабушка, сестра, её муж занимались малышом, хозяйством и перенесшей непростые роды Алкой.
- Мне его только кормить приносят, - говорила она, - ну, под бочок ещё положат, когда спит. Такой хорошенький! А так прекрасно и без меня обходятся. Игорь вообще с ребёнком лучше меня управляется.
- А борщ варит? - смеясь, спросила Люба.
- Варит! Он и Гошке уже какой-то прикорм даёт, сам готовит, я даже не вникаю. Вот оклемаюсь, тоже включусь.

Вскоре Ольга с мужем получили новую квартиру и переехали. Алку с ребёнком на всё лето оправили в Прибалтику, где жила бабушка Игоря, ещё крепкая и бодрая пожилая дама. У неё был большой двухэтажный дом с запущенным садом на окраине небольшого красивого городка, и каждое лето к ней приезжали жёны ещё двух её внуков со своими детьми.
- Получается такой пансион, - говорила Алка. - бабушка сразу сказала: вы занимаетесь детьми, а я хозяйством. Нет, ну мы помогаем, конечно, в охотку или когда она что-то попросит. А так еда всегда наготовлена, бельё постирано, в саду ягоды всякие. Девчонки - не знаю, кем они мне приходятся - классные, мы сразу подружились. У них дети постарше. Мы целый день на воздухе, там море рядом, залив. Гошка у меня такой серьёзный, самостоятельный! Чтоб его за ручку водили, терпеть не может. Всё сам. Мы знаешь, как гуляем? Я иду впереди, а он сзади, сам, как большой. Идёт не спеша, всё рассматривает. И ведь  потеряться не боится. Я иногда обернусь, а он далеко, отстал, увлёкся чем-то. Стою, жду. Спешить некуда. Красота!

Гошу отдали в ведомственный садик, Алка вышла на работу. Как будто вынырнула из воды, где задыхалась, и оказалась в привычной и любимой стихии — общение, театры, выставки, мужчины. Люба как-то спросила:
- А ты своего Игоря любишь?
Алка не раздумывая ответила:
- Люблю. Ценю. Уважаю. Собираюсь прожить с ним всю жизнь.
- А как там Колесников? - вспомнила Люба, - про него что-нибудь слышно? Ты с ним видишься?
- Редко.

У Колесниковых тоже произошли важные события.  Когда они уже отчаялись завести ребёнка и смирились с мыслью, что будут всегда жить вдвоём, у них родилась дочка. Девочку назвали простым хорошим именем Лена. Татьяна с упоением погрузилась в материнство. А когда дочке исполнился год, Колесникову предложили работу в Сочи. Они сразу согласились — работа интересная, условия хорошие, и потом - море, солнце, фрукты! Ребёнку раздолье. Быстро собрались и уехали. Насовсем. Алка ездила к ним прощаться.
- Ты знаешь, - задумчиво говорила она Любе, - я поняла, что Татьяна всё это время знала о наших отношениях. Представляешь? Вот в этот самый последний день отчётливо поняла. Нет, она ни словом, ни намёком, всё как всегда. Но я только сейчас осознала, как же она его любит. Всё-таки Колесников необыкновенный, правда?

Так закончился Алкин многолетний роман на фоне гребли.

А потом её муж тоже получил квартиру, они переехали, и на этом совсем уже истончившаяся ниточка, связывавшая Любу и Алку, оборвалась. То ли записная книжка потерялась при переезде, то ли их дружба исчерпала себя, но ни одна не сделала попытки возобновить общение.

Расставшись с институтом и с надеждой на нормальную семейную жизнь, Люба впала в какое-то душевное оцепенение и сама себе напоминала лягушку в зимнем анабиозе. Только лягушка с приходом весны пробуждается, скачет и резвится, и самозабвенно квакает по вечерам, вся в предвкушении любви, а Любина зима затянулась, притупив чувства и заморозив интерес к жизни. Все её предвкушения сосредоточились на Юлечке.

В таком состоянии ей не хотелось встречаться ни с кем, кто когда-то видел её счастливой. Она любила Алку и скучала по ней, но понимала, что пути их разошлись окончательно, и была рада, что та не видит её… такой и что не надо ничего объяснять. Люба верила, что Алка не звонит потому, что понимает это, и была ей благодарна.

На улицах появились в большом количестве книжные развалы, множество книг незнакомых авторов, неожиданные названия. Люба не могла пройти мимо, останавливалась, перебирала. Интересно, напечатали всё-таки «роман» Колесникова? А может, он его переработал, дополнил? Или написал продолжение? Она бы купила. Почитала бы одна, в тишине, встретилась с подругой Алкой на фоне гребли.

Но книга эта ей нигде не попалась. А жаль.

Люба как-то подумала, что Колесников — счастливый человек. Может, именно этим и привлекателен. Не у каждого бывает своя Гребля длиною в жизнь.

                11.02.2026