Мясопустная неделя

   Идет мясопустная неделя. Масленица. Скоро начало Великого поста.  Пришло время разобраться с контейнерами в морозильной камере. Домашние голубцы, котлеты, пельмени  и единственная не съеденная курица  переехали    в нижние отделы моей  морозилки, куда  я  и заглядывать не  буду во все дни  Великого поста. Ягоды, овощи, фрукты, замороженные мамой  в различных вариантах (смеси из них в том числе), перемещаю  вверх. Освобождаю центральную полку над столом в кухне, превращая ее в «постную».   Достаю красивые, ручной росписи баночки.  Сухофрукты (чернослив, изюм, курагу) высыпаю в них из пакетиков.   Ставлю на виду  «постным украшением»  в кухне.  На ту же полку помещаю  емкость с медом в расписном бочонке,  варение из абрикосов в хрустальном контейнере  и смесь орешков  в  вазочке. Достаю емкости для фруктов – пусть стоят на столе в гостиной. Пересматриваю «гостевую» посуду. Лишнюю убираю. Гостей постом не зовут. Остаюсь в благостном расположении духа.

   С тем же настроением еду на рынок за свежей зеленью, рыбой (на масленицу – можно!), красной икрой  и  кокосовым молоком для утреннего цикория. Докупаю орешки, вяленую дыню (кусочками), засахаренные мандарины. И еще более благостная, возвращаюсь  домой, чтобы устроить в холодильнике  «постный натюрморт».
 
   Во дворе дома встречаю  батюшку из нашего Храма, беру у него  благословение. Он спрашивает, улыбаясь:

   -  Как ты, дочь моя? К посту-то готовишься?

   -  А как же, батюшка, -  отвечаю. – Вот кокосовое молоко купила, чтобы утром цикорий пить.

   -  Ааа,  -  улыбается батюшка, а глаза серьезные-серьезные, -  ну, здравия тебе, дочка, телесного.
 
   Мы прощаемся, а у меня внутри как-то неспокойно, словно то, что правильно -  совсем не правильно. Обычно батюшка желал здравия душе и телу. А тут…

   Дома раскладываю снедь  в нарядную посуду  и ставлю  в холодильник  запасы полезной и красивой еды. И вдруг взгляд падает на книгу «Отцы пустыники», которую я приготовила себе в качестве постного чтения.  Вспомнила, что в ней  есть глава, там рассказано, как братья  расходились в разные стороны  из общежительного монастыря  на время Великого поста. Они уходили в леса, взяв с собой лишь маленькие мешочки сухариков из ржаного хлеба.  Не было  у них ни морозильных камер, ни вяленой дыни, ни   фантастической избалованности в пище. Они  себя изнуряли. Зачем?  Затем, что знали, как влияют любые ограничения  на возрастание в чистоте и в духе.  Они уходили в лес одиноко и без всякой  защиты, хотя в те далекие годы  там водились хищные звери. Никто из них не был уверен, что вернется в обитель  через  сорок  дней. Поэтому от всего сердца просили прощения друг у друга, как перед смертью,  и прощались по-настоящему, не обрядово.  Расходились, уповая на помощь Бога.
 

 
   - Я вот решила раздать свои «вкусности» соседям, -  сказала мне Манечка, пока я за чаем слушала ее рассказ.
 
   Мне досталась от нее в подарок  красивая баночка, доверху наполненная миндалем.
 
    -  Знаешь, возможно, твоя душа приняла верное решение. Спасибо тебе за орешки.
 
Мне очень хотелось добавить слова, которые  много лет назад  сказал одной самолюбивой  девочке, решившей голодать все сорок дней,  старый и мудрый священник:

   - Не то, что входит в уста вредит нам, а то, что исходит из уст. Это, во-первых. А во-вторых, чтобы нести подвиг, который ты на себя хочешь взять, нужно получить  благословение. Я его тебе не даю.

   Я помню, как тогда разревелась. Мне было обидно в свои четырнадцать лет, что батюшка  мой  подвиг  отменил.

   - Почему? – всхлипывала я, дуреха-дурехой.

   - А потому, что подвиги нельзя совершать ради самоуверенности и гордости. Будешь потом нос задирать: какая я, мол, святая.
 
   Ничего из своих воспоминаний  не рассказала я Манечке. Только попросила ее взять благословение у духовника на тот пост, который она сама себе назначила.

   Мы расстались.  Я  мыла чашки и вспомнила о том, как спустя несколько лет (мне к тому времени  исполнилось уже шестнадцать)  духовник позвал меня на беседу:
 
   -  Слышал я, чадушко мое ненаглядное, что ты любишь прихожанам про Господа рассказывать. Не делай этого больше.  Гордыня – это такая тонкая и дурная  болезнь, которую сразу и не распознать. Она поначалу не видна, всегда благостью прикрывается. А когда уже охватит своими метастазами душу, тут уже и врачевать поздно.
 
   - А как отвечать, батюшка, если спрашивают?

   - А ты говори: «Ну откуда мне знать? Кто я такая? Спросите у батюшки.». Ну, а коль  невмоготу станет, тогда приходи. Я тебе свою епитрахиль дам, поручи надену и отошлю паству исповедовать.
 
   Он улыбнулся, наверное, увидев ужас в моих глазах, и добавил:

   - Ступай, чадушко, не бойся, я пошутил.    


Художник Олег Молчанов. Сретенский монастырь.