Целая пустота

Он слышит, как торгуются ветрами,
Сумерками в цену света.
Стоит с пустыми конвертами
И учит тишину
Как ремесло, где выучка — не плата,
Лишь медленный, терпеливый раскрой
Того, что не подвластно расчету,
Где каждый его вдох с пометкой: дуралей!

Да ему бы влиться в хор витринных слав,
Где совесть чисто вклад, а честность — курс обмена.
Но вместо речи хриплый выдох, вместо жеста —
Замерзший, сломанный нектар.
Он чувствует: уже немного, скоро
Сорвутся все листы и смотрит в глубину:
Не стала ли дорога, по какой
Он шел всю жизнь — одним куском его же зла?

Ведь главное из ила и колючек,
Из перегноя лжи и толчеи
Не взять в побег их ржавый гвоздь и не впустить в жилы гнилой ржи.
Он ищет в пальцах — нет ли липкой сажи,
В глазах — не затвердела ли сердечная кора.
Тихо шепчет:
— Я не стал продажным.
Но, может быть, я стал… как та пустая, черная дыра?

А мир гремит монетой и оберткой,
Клеймит его: у-у, негодный матерьял.
Но он, дурак, поверивший, что лотос, стоит — над пропастью и самым чертом,
Тщетно чистя то, что внутрь наметал.
Ради света? Но света он не видит,
Не ради рая — рай не про него.
Так, небрежно просто — если грязь тебя не слышит,
Ты все же стебель вывел из нее.

И вот он — вечер. Лампы тлеют в половину.
В подъезде, кажется, сквозь бормотание плачет кто-то
Или нет?
Выходит — соседка с третьего, у которой
Кот не идет домой совсем. В ней столько слез, что свет почти не отражается. Что делать? В дождь молча
Влезает в куст сырой, в его колючий мрак,
Царапает ладонь о ветку, ловит
За шкирку — и выносит со словами:
— Н-да. Цел! Вот так.
Она кивает сухо, без «спасибо»
Да и не нужны ему слова.
Он вытирает кровь с запястья —
Что ж, такова механика счастья

Днем — парень, что работу потерял.
«То возраст, то кризис, то само собою».
Он слушает. Кивает. Черт, ведь как устал
Так, словно это он, а не другой
Со своей судьбой не справился. Он не зовет Отца,
Ведь в детстве пробовал, когда родное вновь бросал,
А дверь хлопала памятью без лица.
Тогда ему показалось: стена.
С тех пор он говорит — кому, не знает сам,
В форточку, в сырость, тишину:
— Ты слышишь? Я тут и опять не знаю,
Как делать так, чтоб не врать, помогая,
И помогать, не ломая спину.
Если ты есть — подскажи знак.
Но знаешь… лучше не надо. Я попытаюсь. Как всегда - сам.

Вечером — старуха из сберкассы,
Упала вчера. Ей нужно молоко,
Хлеб, спички, аспирин.
На счете на неделю ровно пятьсот.
«Ничего. Рис есть и соль. Можно прожить на вере,
Что это не впустую».
Он не просит почестей
Святого — не надо ему и ломаного венца.
Он просит, чтоб не разбивались о жестокость
Те, кто и так еле дышат с конца.

Ночью прорывает трубу.
Он стоит в ледяной воде по щиколотку.
В аварийке — занято. В пустоте —
Только шум и его сведенная на глаза челка.
Сквозь брань чинит сам, ведь не умеет просить.
Дурак - не умеет сказать «Тону».
Может только заклеить, забить, заглушить,
И сделать вид
«Ну вот, все в порядке. Ко дну ж
Привык, не впервой».
Лежит, считая дни до получки. Ему бы дождаться,
Не сорвавшись,
Не начать ненавидеть тех,
Кто прошел мимо равнодушно.
Но он понимает:
У каждого — свой потоп и своя высота.
Просто у кого-то — плот, а у него — тц, лишь понимай, как выплывать, когда даже дна не достать.

Перед рассветом форточка сквозит:
Тишина.
Или кто-то, кто сам все раздал до гвоздя.
О, не просит он чуда давно! Не просит письма.
Лишь шепчет себе:
— Не озлобился ли я? Нет?
Все еще помню, как пахнет свобода?
Не та, что на рынке, — та, когда свет
Внутри не покупками дан? Но мне что-то
Кажется, я — пустота, как тот конверт
Без письма. Сухой побег без коры.
Я — ничего. Целая пустота.

Без имени, без алтаря иль иконы —
Звучит неясный голос, как срез тишины:
— Ты — то, из чего я леплю миры.
Ты глина. Ресурс,
Как тишина, в которой помещаются голоса.
Ты не пуст. Посмотри, до краев твое дно. Пустота,
Сквозь которую свет прорастает в леса.

Он не верит. Измученный, засыпает.
Завтра ведь снова нести молоко,
Искать чужого кота, и слушать, и видеть,
Как мир над ним смеется: «Чудак!
Гороховый шут! Выбрал быть днищем!»
А он, проваливаясь в сон,
Только во всю растягивается на кровати
«Значит, я —
дно,
на котором
хоть кто-то может быть
спасен».