1905-1991. Цыренов Даба-Самбу

Цыренов Даба-Самбу, буддийский монах, учился в Цугольском дацане, служил в Шэнэхэнском дацане, оттуда ушёл в Тибет и продолжил учёбу в тамошних монастырях, семь или восемь лет был в затворничестве в горах Тибета, достиг звания лхарамбо-ламы и преподавал в санскритском университете Варанаси, откуда уехал в США, где вместе с геше-ламой Вангьялом создавал тибетский учебный центра Шедреб-Линг.
Скончался зимой 1991 года в США.
Ниже предлагаю вторую часть своего очерка «Когда кричат и кочуют птицы», который я посвятил его памяти в 1998 году.

Как только после жестоких и жгучих стуж начнёт оживать и оттаивать земля, а над степью покажутся первые перелётные птицы, изумительно тонко запахнет влагой и черёмуховой корой на берегах сверкающих излук Онона, где раскинулось ламское селение Цугол, в центре которого брызжет золотом устремлённый в небесную высь ослепительный монастырь.
Солнце греет, земля парит, гремят колокольчики, сотни бритоголовых лам и хувараков в развевающихся красно-жёлтых одеждах, как посланники и проводники иных миров, запрокинув смуглые головы, провожают взглядами тысячи кричащих журавлей и гусей, кочующих над ними в чистой весенней лазури...
– Ты готов? – спросил вечером старый лама, сидевший где-то за множеством горящих лампад и золотых статуэток в струящемся сумраке просторного зала главного здания монастыря.
Жёлтое пламя в лампадах подрагивало, воздух был овеян дыханием кадивших благовоний.
– Да, Учитель, – коротко ответил Даба-Самбу, молитвенно сложив ладони. Маленький и изящный в ламской одежде, в жёлтых бликах лампадных огней, он казался одной из статуэток.
– Иди. Помни, что остановившийся хоть на миг – потеряет силу инерции и никогда не достигнет цели... Не достигнет... цели...
Слова старого Учителя гулким эхом разнеслись в просторном зале и растворились в сумраке.
Яркая розовая каёмка окрасила горизонт, когда Даба-Самбу открыл скрипучие ворота монастыря. Розовая каёмка сменилась выплывшим алым кругом солнца с золотящимся нимбом, который залил всё вокруг теплом и сиянием. Малиново замерцала, а потом покрылась бронзовой пылью река, порозовела степь.
Встретив солнце, Даба-Самбу легко зашагал по дороге. В голове было светло и благостно. Степь просыпалась: вдалеке слышались людские голоса, мычание коров, ржание коней и блеяние овец. Не останавливаясь, Даба-Самбу шёл по утренней дороге. Он всегда ходил пешком по этой каменистой земле, через сопки, вдоль берега реки и железной дороги или, привычно срезая путь, по степи. Ночами он любил смотреть в звёздное небо, а по утрам размышлял у чистых вод Онона. Учитель говорил, что одиночество – отечество человеческого духа и мысли, как и всё на земле, мысль растёт в одиночестве, и, если долго смотреть в бездну, бездна тоже посмотрит на человека. Даба-Самбу углубился в свои мысли, и утренние краски стали контрастнее и цветистее, запахи обострились.
– Даба-Самбу ходит по земле, а живёт на небе! – неожиданно сказал откуда-то весёлый брат Дамба-Дугар. – Он, как птица... как птица...
Слова брата, умноженные далёким эхом, испарились в воздухе. Даба-Самбу рассмеялся и зашагал быстрее. В небе появились низко плывущие тучи, медленно и плавно пролетел клин журавлей. По дороге проскрипело несколько телег, протарахтел на тарантасе русский мужик, недалеко подростки гонялись друг за другом и пасли овец с ягнятами. Клонясь в разные стороны в седле и бесшабашно распевая во всё горло песню, промчался лихой наездник в бурятском малгае, видимо, еще пьяный после гулянки... На склонах сопок и в степи стояли серые юрты, скотные дворы и загоны.
Даба-Самбу вздохнул и огляделся. Монастырь, окаймленный белым прямоугольным окладом каменных стен, потонул за рыжеватыми сопками, обрывки рыхлых туч плыли по небу, обнажая бледную и струящуюся голубизну... Очень скоро Даба-Самбу отправится в далекий путь. Увидит ли он когда-нибудь Онон, зелёную ширь степи с рыжими отливами, эти серые юрты и сверкающий монастырь, где прошли его детские и юношеские годы? Наверное, комиссары запретят учение Будды и закроют монастырь. Учитель сказал, что в поступках новых властей нет постоянства и последовательности, следовательно, они не ценят мысль и человеческую жизнь. А небо и земля неизменны в своем движении к совершенству, непостоянны только несчастные люди, каждый из них хочет стать выше другого. Завтра стать выше самого себя сегодняшнего – вот цель всего, что рождается под солнцем! Любая травинка тянется к свету, растёт вверх, а не наоборот. Это движение последовательно и неизменно.
В монастырь все чаще и чаще приходят комиссары, они говорят о равенстве и свободе. Но в равенстве не может быть свободы, а в свободе – равенства. Никого невозможно заставить быть похожим на другого!
Голова налилась мрачной тяжестью и тупой болью. Всё, Даба-Самбу больше не будет думать о комиссарах и спорить с глупостью и злом. Горе тому, кто убедит глупца в своей истине, рано или поздно он будет уничтожен глупцом... А время и пространство вечны и прекрасны, надо двигаться в них, чтобы когда-нибудь услышать голос Великого Безмолвия и рассказать об этом людям.
Даба-Самбу радостно рассмеялся и заспешил. Он перестал думать о комиссарах, и боль в голове прошла. То исчезая в ложбинах, то внезапно появляясь, замелькала в начинающей зеленеть степи красно-желтая ламская одежда...
– Видите, возле сопки, Даба-Самбу идёт! – воскликнул вдруг Даши-Рабдан, всмотревшись в степь и, отвязав коня, поскакал, только полы старого тэрлика взметнулись черными крыльями.
– Наш хуварак ходит быстрее коня и никогда не устаёт, – рассмеялся Дамба-Дугар, вглядываясь в ровную голубизну горизонта и зеленеющую степь, где двигалось заалевшее пятно, похожее на степную сарану.
Сёстры, визжа и смеясь, выбежали из юрт и побежали навстречу брату, мать вывела улыбающегося и совершенно ослепшего отца.
Вечером, перед дойкой коров, на стойбище зачадили дымокуры, небо у горизонта стало светло-шафрановым, а чуть выше слегка зеленело, переходя в лазурь, потом медленно начал разгораться малиновый пожар заката, сгустились запахи земли и навоза, смешавшиеся с благовониями богородской травы, зажжённой матерью. Было празднично и весело. Мягко пахло дымом аргала, в очаге пылал огонь. Мать с отцом ушли в свою юрту, а братья и сёстры сидели вокруг очага. Искоса посматривая на брата-ламу, о чём-то перешептывались повзрослевшие сёстры.
 Даба-Самбу сказал всем, что покидает родные края. Дамба-Дугар обрадовался и завидовал брату, который увидит много разных людей и стран.
Ах, как жаль, что Дамба-Дугар не лама!
– Правильно! – ликовал он, похлопывая брата по плечу и заглядывая ему в лицо. – Зачем здесь киснуть? Иди и не оглядывайся! Решил – не оглядывайся!
Но Даши-Рабдан был печален, смутные думы блуждали на его светлом и мясистом лице. Наконец, не поднимая глаз, он спросил:
– Надолго ли ты оставишь нас, Даба-Самбу?
– Не знаю. Мне надо много учиться. Учитель сказал, что я не должен останавливаться.
– А ты и без своего Учителя не остановишься! – рассмеялся Дамба-Дугар, толкнув локтем брата и снова заглянув ему в лицо.
– Куда же ты отправишься? – недовольно спросил Даши-Рабдан, стараясь сдерживать себя и не обращать внимания на непочтительные слова Дамба-Дугара.
– В Тибет, в Лхасу.
– О, у нашего хуварака большая мечта и сильные ноги. Он дойдёт! Маленькие люди быстро ходят, – снова рассмеялся несносный Дамба-Дугар.
Сёстры заахали и испуганно всплеснули руками.
О, Тибет! Это... Это ужасно далеко, туда идут только умные и храбрые люди. Простые степняки, уставшие от тяжёлой жизни, часто поют жалостливые песни о том, как тоскует сердце человека по далёким заснеженным горам и тёплым долинам сказочного Тибета, где можно навсегда избавиться от страданий. Ахай пойдёт в Тибет! Один или с другими ламами? Широко раскрыв глаза, они почтительно смотрели на Даба-Самбу, и он подумал, что уже отстранился от них и скудной мечты семьи о пище и одежде. Он мысленно помолился, чтобы укрепиться в своём решении. Даба-Самбу всегда будет молиться за своих Шарланов!
– А нельзя ли учиться здесь? – снова после долгого молчания спросил Даши-Рабдан, даже не взглянув на младшего брата.
– Ахай, скоро здесь нельзя будет жить ламам, – быстро сказал Даба-Самбу, задумчиво смотря на пляшущие блики огня, при свете которых лица братьев и сестер отсвечивали жаркой медью.
– Все куда-то бегут... Многие буряты ушли в Китай и Монголию, – пробормотал Даши-Рабдан. – Мы бедные люди и никуда не уйдём.
– А зачем уходить? Воевать русские перестали, торговать снова начинают, – быстро и весело заговорил Дамба-Дугар. – Опять большие игры начинаются. У Намсарая третий день играют догойские и зугалайские картежники, Сандан снова быка проиграл, он никогда не научится играть! Кончилось плохое время...
Даба-Самбу улыбнулся и, быстро оглядев сидевших, как и он, поджав под себя ноги, братьев и сестёр, неспешно заговорил;
– Время тут ни при чём, время ни в чём не виновато. Человек живёт хорошо и долго тогда, когда он уверен в другом человеке, а мы не знаем, что может случиться завтра, через год, что придумают русские люди утром и как они поступят вечером. Вот мы и изворачиваемся, как можем... Я не вижу настоящего.
– А что настоящее? – Не унимался Дамба-Дугар, подавшись вперёд и с жадным любопытством смотря на младшего брата, говорившего странные слова.
Сёстры тоже придвинулись к Даба-Самбу,
– Настоящее? Настоящее – это пустота, то, что не кончается. Надо много лет учиться, чтобы понять.
– Хитро! Значит – солнце настоящее... или луна. А человек? – Продолжал допытываться Дамба-Дугар...
Даши-Рабдан молчал. Люди стали совсем другими, жизнь изменилась. Но простые степняки не смогут жить без лам и дацанов! Без них каждый станет делать то, что захочет. Что же тогда получится? Их начнут убивать? Голова шла кругом, Даши-Рабдан ничего не мог понять. Но не ему изменять жизнь, а Даба-Самбу уйдёт. Он умный и смелый парень, надо приготовить ему одежду, еды на дорогу. Ещё не известно когда он вернётся. Может быть, Шарланы больше никогда не увидят своего Даба-Самбу!
Сердце Даши-Рабдана затосковало, он тупо смотрел в огонь, желтые блики расплывались перед глазами, как в тяжёлом и больном сне, он слушал непонятный разговор братьев и быстрое перешёптывание сестёр... Огонь в очаге начал гаснуть, и, когда затрепетали горячим дыханием малиновые угли аргала, слабо освещавшие густой сумрак. Даба-Самбу внезапно встал и отправился в юрту родителей, где он всегда ночевал.
Проснулся Даши-Рабдан от холода и смутной тревоги. Войлок дымохода был откинут, в далёком клочке неба мерцали бледные звёзды. Он выглянул из-под овчинного одеяла. Дамба-Дугар и сёстры спали, из щелей подоткнутых одеял и тэрликов поднимался пар.
Перед старой божницей тускло горели лампады, ниже поблёскивала голова Даба-Самбу. Брат молился. Значит, это он открыл дымоход. Неужели он не спал и молился всю ночь? Стараясь не мешать брату, Даши-Рабдан стал одеваться.
После полудня Шарланы отправилась в Мухар Хунды, на станцию, которая была недалеко. Братья ехали верхом, а сестры и Даба-Самбу – на телеге. Отец понюхал голову Даба-Самбу и, как бы запоминая, провёл руками по его лицу, потом тяжело вздохнул и прошептал какое-то заклинание. Мать долго брызгала молоко вслед отъезжающим, уже и телега, и верховые скрылись за ближним бугром, а мать с отцом всё ещё стояли у юрты.
Над зеленеющей степью летели птицы, шумели белоствольные берёзовые рощи, над юртами вились струйки дыма, сопки плыли в голубом тумане. Даба-Самбу оглядывал родные места и шептал слова молитвы. Братья и сёстры молчали.
На станции собралость много людей, гружёных подвод. Высоко вскидывали маленькие головы верблюды, стояли привязанные кони. Пыль и дым не успевали оседать. Шарланов ждали четверо молодых лам, тоже решивших идти в Тибет. Вдруг вдали показался чёрный паровоз, люди закричали и засуетились, с грохотом и свистом простучал мимо них состав, резко качнувшись, остановились вагоны. Даба-Самбу и его друзья один за другим поднялись в тамбур, не обращая внимания на любопытные взгляды пассажиров. Вдоль состава прошли военные и чумазые рабочие. Из окна вагона Даба-Самбу улыбнулся братьям и сёстрам, стоявшим унылой шеренгой на перроне в своих бурятских тэрликах и малгаях, крепко держась за руки. Светлолицые и смуглые, волосы некоторых отливают желтизной: Даши-Рабдан, Дамба-Дугар, Пагма, Долсон, Дулма, Долгоржап и маленькая Бутит. Они впились глазами в окна вагона и тревожно смотрели на Даба-Самбу.
Паровоз заголосил, зафырчал, с лязгом дёрнулся состав, вагоны медленно поплыли. Даба-Самбу махнул рукой братьям и сёстрам, шагнувшим вслед за его вагоном, замахав малгаями и что-то неслышно крича. Потом они побежали, путаясь в полах тэрликов, в последний раз мелькнули их взволнованные лица и исчезли. С той поры Даба-Самбу никогда не видел своих Шарланов, в памяти его они все бежали за окном вагона набиравшего скорость состава.

Много раз комиссары и чекисты спрашивали Даши-Рабдана о Даба-Самбу, но он ничего не мог сказать о своём брате. С того памятного дня Шарланы никогда и никому не говорили о Даба-Самбу, в памяти их он махал рукой и улыбался им за окном вагона. Изредка, собравшись у семейного очага, они осмеливались вспоминать о нём и исчезнувшем Дамба-Дугаре, хотя Даши-Рабдан запретил сёстрам упоминать их имена.
Страна опуталась колючей проволокой. Бурят-монголы с боями прорывались через пограничные кордоны, многие из них падали, сражённые пулемётными очередями, по взлохмаченной степи мчались осёдланные кони без седоков. Но случалось, что с той стороны, редко и тайком, пробирались в родные края смельчаки. Доходили вести и до Даши-Рабдана.
Люди говорили, что Даба-Самбу живёт в Барге среди бурят Шэнэхэна, служит в местном дацане, что тамошний народ шибко уважает Шарлан Даба-Самбу, который молится за счастье и здравие всех.
В 1928 году в маньчжурские степи с боями ворвались красные кавалеристы. В 1932 году туда пришли японцы. Среди русских и бурят-монголы Барги шныряли сталинские сексоты и провокаторы, запоминая всех, кто покинул Россию. За шпионами всегда приходит армия...
Прошли годы и люди сказали Даши-Рабдану, что его брат Даба-Самбу отправился в Тибет. Сердце Даши-Рабдана тосковало и радовалось, ведь если Шарланы начинают что-нибудь делать, то не могут остановиться. Он видел в беспокойных снах своего маленького брата в красно-жёлтой одежде, неутомимо идущего от горизонта до горизонта.
Даба-Самбу двигался по Северному Китаю, когда его схватили китайские жандармы. Три года он размышлял и молился в страшной, инквизиторской, тюрьме, находя, что это очень удобное место для совершенствования духа и тела. Но его отпустили.
Далее, лёгкий и быстрый, Даба-Самбу пересёк Внутреннюю Монголию, алашаньские и цайдамские пустыни, дошёл до озера Кукунор, страны Амдо, родины великого Цзонхавы. Не останавливаясь, он двигался все дальше и дальше. Даба-Самбу шёл один, а иногда с другими паломниками. Его не поддерживало никакое государство, никто не снаряжал в дорогу, не снабжал деньгами и рекомендательными письмами. Он не был связан ни с какой организацией, кроме земли и неба. Для того чтобы быть счастливым он, как и всякий свободный человек, не нуждался в стимулах и поощрениях.
Даба-Самбу был настоящим ламой и буддистом-паломником! Маленький и сильный, он быстро шагал по знойным пескам, переходил через болота, горы и реки, ночами по-прежнему смотрел на звёзды, а по утрам размышлял у водной глади. И не бежал от зла, ибо оно повсюду. Зло нельзя победить или перехитрить, никакие уловки и ухищрения не остановят его колесо кроме чистой совести и веры, обогащающих своей чистотой атмосферу для окружающих! Дух Даба-Самбу крепчал с каждым днём.
С вершины снежного перевала ему открылся белеющий дворец Потала, внизу была – Лхаса. Позже он содрогнулся, узрев потаённые глубины человеческого невежества и суеверия, но от этого его сердце стало только сострадательнее и мудрее. Теперь он постигал непрерывно. Практикуя буддизм, он вошёл в святая святых Учения и открыл для себя науки, постигающие материю и сознание. Созерцая ночами звёзды, он думал, что все религии мира – это лучшие иллюстрации человечества к величайшей тайне мироздания, ведущие человека к истинной свободе духа; но ни одна истина не должна останавливать человека на этом пути...
Через много лет Даши-Рабдан узнал, что его брат дошёл до Тибета и побывал в крупнейших буддийских монастырях, где учился и молился за счастье и здравие всех... Он медитировал в горах Бутана, Непала, Сиккима и восемь лет провел в совершенном отшельничестве в каменной келье. Оттуда вышел лёгким и просветлённым, он услышал голос Великого Безмолвия и открыл Дверь в Свободу!
То, что мы знаем – это наше знание, то, чего мы пока не знаем – наша тайна, но знание одного – пока ещё тайна для другого, движение это бесконечно, а некоторые ушли в своём познании и совершенствовании так далеко, что только свет, исходящий от них, озаряет мглу человеческого невежества.
Блестяще сдав выпускные экзамены в буддийской академии, Даба-Самбу получил высшую учёную степень, венчающую систему ламаистской иерархии. И вот, в конце 1950-х годов, он написал Шарланам из Индии, в начале 1960-х – из Америки. Он был живым человеком и тосковал по Родине, Цугольскому монастырю, по своим Шарланам – Даши-Рабдану, Дамба-Дугару, Пагме, Долсон, Дулме, Долгоржап, Бутит, Дашиниме, расспрашивал о племянниках. Его письма написаны на старомонгольском и английском. Я отправил ему фотографию опустевшего и полуразрушенного Цугольского дацана, он ответил, что сердце его полно любовью и воспоминаниями, а Цугол теперь всегда перед его глазами.
– О, Даба-Самбу неутомим! – воскликнул как-то старый лама, приехавший в конце восьмидесятых годов из Китая. – Нас было несколько бурят. Однажды Даба-Самбу сказал, что Тибет ожидают большие беды, и показал на горные вершины, покрытые снегами и льдом, предлагая перейти их. Но мы испугались, а Даба-Самбу рассмеялся и ушёл.
Тридцать лет он прожил в Америке. Оттуда писал, что вместе с калмыцким ламой Вангьялом и другими ламами он открывает американским студентам буддизм в тибетском учебном центре, который был основан ламой Вангьялом в Нью-Джерси. Вместе со своими студентами они переводили с тибетского на английский буддийскую литературу и читали лекции.
Много лет я думал о Даба-Самбу и теперь могу сказать: он не зависел от времени и пространства настолько, насколько это возможно человеку вообще; суетливой и малой мечте большинства он противопоставил великую мечту созидания духа и разума, мечту совершенствования импульсов сознания до непрерывного потока; он зародил в одних и увеличил в других внутреннюю независимость, а, следовательно и способность мыслить, без которой человек никогда не будет счастлив.
Когда в январе 1991 года окончился земной путь Даба-Самбу, Далай-Лама провёл специальный молебен, где собралось множество учеников бывшего хуварака Цугольского дацана. Через год после этого события мои друзья привезли мне из Америки, тибетского буддийского учебного центра Шедруб Линг, буклеты с портретами Даба-Самбу и английскими текстами. Я перевёл их на русский язык, открыв для себя и других своего нагасу и его жизнеописание. Но в этом издании приведу один из верлибров, сложенный его учеником и последователем, в оригинале:
Great Lama, Geshe Dawa Sangbo,
Son of the Buddhas, child of the Khans,
Mongol star, spiritual comet,
Who has circled in our lives,
In our histories, for decades,
Drenched in simple purity,
Decorated with religious sweetness,
Alive with the substance of continents,
The gravity of Dharma.
Oh, Lama, in your last months
You shared words of your life,
Of Buddha’s teaching,
Of Vajradhara, and more.
Then, as our connection to you grew thin,
We did not understand the vastness of Mahayana,
In our sorrow, saying,
«Cood day» to you and «Good night»,
Expecting and preparing for a great loss.

But how could we lose the sight
Given to us by Guru Atisha’s eyes?
We have seen, and will see,
That the depth and vastness is beyond libraries
And erroneous conceptions of madmen.
Thus, we must see;
The largeness, the ever great path,
Beyond sorrow or joy; joy and sorrow,
Neither joy nor sorrow.
Like the vastness of the blue sky,
The ilimitable, immeasurable path,
Of old and ever new galaxies,
You have blazed and will shine
– despite our perceptual hesitencies –
Revealing to our minds Buddha fields,
Wish-fulfilling jewels of doctrines,
And raining flowers of Dharma.

Geshe, Lama, and Guru, you reveal to us.
It is not two.
«Cood day, and Good night».
Aum Mani Padme Hum.

John Brzostoski
January 1991
    
 Постигая смысл этих строк, я вижу Далай-ламу и множество американцев, окруживших в ночи пылающий костёр, где плавится уставшая плоть великого ламы, и душа его, не омраченная ни одним плотским желанием, возносится в небо... А весной или осенью, когда кричат и кочуют птицы, я просыпаюсь ночью от тёплого прикосновения, но в комнате никого нет. Неужели это он?
Помню, помню знойное лето 1991 года, приезд в Россию Далай-ламы. После проповеди, Далай-лама раздал всем по стеблю неизвестного растения, посоветовав положить его на ночь вдоль позвоночника. Я так и сделал. Снился мне сон: мускулистые бритоголовые ламы в красно-жёлтых одеждах поднимались по скалистым кручам к ледниковым вершинам, а я – сидел у подножия гор в окружении болтунов и бездельников, но внезапно один из лам оглянулся и, улыбнувшись, позвал меня за собой...
Неужели это он?
Когда кричат и кочуют птицы, а луна заливает степь серебряно-зелёным сиянием, демонический ангел поэзии уносит мою душу в сладостные выси, но рушится за это время моё бытиё и страдает сердце. Именно тогда я слышу из струящегося сумрака ласковый голос:
«Да будет у тебя устрёмленность к делу, но никогда к его плодам, да не будет плод действия твоим побуждением... Для не имеющего творческой мысли нет мира, а для не имеющего мира – откуда быть счастью? If you want to do something well, always do it yourself and always do well... Слова тают в лунном сиянии, но я помню первые и мысленно повторяю последние: «Если хочешь сделать что-то хорошо, всегда делай это сам и всегда делай хорошо». Теплое дуновение овевает мой лоб, сон мой после этого спокоен и крепок.
Неужели это он? Кто знает, может быть с ветрами или птицами душа Даба-Самбу вернулась домой и витает над нами и Цуголом, который он покинул юношей на рассвете?
О двух моих нагасах боялись громко говорить в нашей родословной...

Декабрь 1998 года

P.S. Некоторые итоги...
13 июля 2007 года в Республике Калмыкии поставлена буддийская ступа (субурган) геше Вангьялу на правительственном уровне.
2 ноября 2007 года на территории дугана посёлка Могойтуй Читинской области установлена ступа, посвящённая геше Даба-Самбу. Создатели и организаторы – племянники и земляки великого ламы.
Америка – страна, где каких-то сорок-пятьдесят лет тому назад действовали расисты и ку-клукс-клан, сегодня – самая веротерпимая и дружественная страна, где живут представители всех народов мира. Как такое явление случилось? Есть, наверное, в этом огромная заслуга многих буддийских лам. Геше Вангьял и геше Даба-Самбу стали одними из первых буддистов, показавшими на континентах планеты иные варианты видения мира и человека в нём.
Пройдя через страны и континенты, каждый из них вернулся домой.

На снимка. США, тибетский учебный центр Шедруб-Линг, лама Даба-Самбу Цыренов в сопровождении Далай ламы-XIV. 1989 год