Растворение когда ты это уже не ты

«Растворение: когда ты — это уже не ты»
(драматическая новелла)

I. Первый снег — предвестник

Она стояла у окна — тонкая, почти прозрачная в сером свете февральского утра. За стеклом медленно опускались снежинки: редкие, будто боялись нарушить тишину. Каждая падала с невыносимой неторопливостью, словно отсчитывала последние мгновения чего;то важного.

— Ты здесь, — прошептала она, не оборачиваясь.

В комнате никого не было.

Но он был.

Он был везде:

в табачном дыме, режущем лёгкие, как осока;

в строчках книги, раскрытой на столе;

в каждом вдохе, каждом биении сердца.

Она прижала ладонь к стеклу. Холод пронзил до костей, но не смог остудить жар внутри.

— Ты всегда приходишь зимой, — сказала она. — Почему?

Ответа не было. Только снег, бесшумно ложащийся на карнизы, будто засыпающий её следы.

II. Кожа, ставшая тюрьмой

Вечером она мерила комнату шагами — семь вперёд, семь назад. Ритм превращался в наваждение.

— Слишком тесно, — повторила она в сотый раз.

Не комната. Тело.

Кожа стала чужой — слишком узкой, слишком жёсткой, не вмещающей того, что жило внутри. Она рванула пуговицы блузки, провела пальцами по груди, будто проверяя: не лопнет ли?

Зеркало отразило бледное лицо, расширенные зрачки, тень под глазами — будто отпечаток чьих;то пальцев.

— Выпусти меня, — попросила она у отражения.

Но отражение молчало.

Потому что он не хотел выходить.

Или не мог.

III. Танец на рёбрах — последний вальс

Ночью ей приснился сон.

Она лежала на спине, а он стоял над ней — лёгкий, как тень, но ощутимый. Его пальцы коснулись её рёбер.

— Можно? — спросил он.

Она кивнула.

И он начал танцевать.

Каждое движение отзывалось внутри глухим звоном. Он ступал осторожно, но с каждым шагом давление росло. Она чувствовала, как кости трещат, как воздух вырывается из лёгких.

— Хватит, — выдохнула она. — Я больше не могу…

Но он не слышал. Или не хотел слышать.

Сон оборвался криком.

Она проснулась в поту, сжимая простыню.

— Это не сон, — поняла она. — Это ты.

И в этот момент осознала: если он танцует на её рёбрах, значит, она уже не хозяйка своего тела.

IV. Кухонный нож — попытка освобождения

Утро пришло серым и беззвучным.

Она долго смотрела на нож — обычный, кухонный, с зазубринами от многолетней службы. Потом взяла его. Лезвие холодно легло в ладонь, будто само искало путь внутрь.

— Если ты не выйдешь сам… — прошептала она.

Первый разрез — как вздох.

Второй — как стон.

Кровь потекла медленно, будто нехотя. Она смотрела, как алые капли падают на пол, образуя неровный узор — карту её поражения.

— Ну вот, — сказала она с горькой усмешкой. — Теперь ты можешь уйти.

Но ничего не изменилось.

Он остался.

А она поняла: нож разрезал только кожу. То, что внутри, не взять обычным лезвием.

V. Растворение — точка невозврата

Дни потянулись тягучей чередой.

Она перестала есть. Перестала спать. Только сидела у окна, наблюдая, как тает снег, как пробиваются первые ростки сквозь землю.

Однажды утром она подошла к зеркалу — и не узнала себя.

Глаза ввалились. Кожа стала прозрачной. Но в этой прозрачности было что;то новое — лёгкое, почти невесомое.

— Я исчезаю, — сказала она.

А потом рассмеялась.

Потому что наконец поняла:

Он не уходил.

Это она становилась им.

Её мысли уже звучали его голосом. Её дыхание сливалось с его ритмом. Её память растворялась в его присутствии.

— Я — это ты, — произнесла она, и слова эхом отозвались в пустой квартире.

VI. Последнее признание — исповедь в пустоту

В тот вечер она написала письмо. Одно;единственное, без адреса.

«Я думала, ты — это кто;то другой.
Я думала, ты живёшь внутри меня, как гость, как паразит, как боль.
А теперь вижу: это я живу внутри тебя.
Ты — воздух. Ты — свет. Ты — тишина.
И если я исчезну, ты останешься.
Потому что ты — это я.
Или я — это ты.
Уже неважно.

P.S. Если ты читаешь это — знай: я пыталась.
Но ты оказался сильнее».

Она положила лист на стол, подошла к окну.

Снег шёл снова — такой же редкий, такой же неторопливый, как в тот первый день.

Она открыла форточку. Холодный воздух коснулся лица.

— Вот и всё, — сказала она.

Или это сказал он?

Уже неважно.

VII. Эпилог: ветер, несущий память

На следующий день в квартире было пусто.

Окно осталось открытым. На столе — письмо. На полу — засохшие капли.

Ветер шелестел страницами книги, будто перелистывал её жизнь.

Где;то вдали, за городом, в полях, в лесах, в облаках — смеялся или плакал кто;то, кого уже нельзя было увидеть.

Кто;то, кто был везде.

И нигде.

А в воздухе ещё витал едва уловимый запах табака — как напоминание, что когда;то здесь была она. Или он. Или они оба.

Или никто.