Роберт Рупен. Бурятская интеллигенция

Одним из ключевых моментов для понимания событий XX столетия в Центральной Азии – особенно в Бурят-Монголии, Внешней Монголии и Тибете - является высокая оценка роли, которую сыграла бурят-монгольская интеллигенция. Буряты, по словам одного из их представителей, должны «…стать культурным авангардом среди восточномонгольских племен, носителем и проводником революционных идей нашего времени» (1).
Бурят-Монголия, сейчас Автономная Советская Социалистическая Республика Советского Союза, имеет в составе своего населения менее 300 000 бурят, что составляет приблизительно одну десятую часть общей численности монгольского населения в мире (2). Из этой малой народности, большая часть которой до 1917 г. была неграмотной, вышла группа интеллигенции, чье влияние вышло далеко за пределы их родины и простиралось на Внешнюю Монголию, Тибет и небольшие районы Барги (в Маньчжурии) и Урянхайского края, включённого в 1943 г. в состав СССР как Танну-Тувинская автономная область (Тувинская Народная Республика вошла в состав РСФСР в октябре 1944 г. - Прим. пер.). Эта бурятская интеллигенция была очень влиятельной приблизительно с 1900 по 1930 гг.; в тридцатые годы многие из ее представителей были репрессированы - убиты или отправлены в концлагеря. Немногие бурятские интеллигенты, которые сумели выжить, сегодня ограничили свою деятельность в значительной степени пределами Бурят-Монголии. Они могут выражать только одобрение коммунистической доктрине и должны восхвалять русское господство. Они не смеют защитить бурятский сепаратизм и пан-монголизм (3).
Бурятские интеллигенты в период с 1900 по 1930 гг. были в известном смысле также русскими агентами, проводниками царской и советской внешней политики. Но большинство из них преследовали цели, которые противоречили советским интересам; они были «буржуазными националистами», которые боролись за создание Великого Монгольского государства, восстановление Монгольской империи, которая могла бы защитить суверенитет Монголии от угрозы русской экспансии с севера и китайского вторжения с юга.
Многие из этих бурятских интеллигентов стремились к созданию общемонгольского языка, и они подчёркивали важность гармонии европейской науки и образования с традиционным монгольским образом жизни. Они не были традиционалистами, а скорее «либеральными демократами», которые не стали бы безжалостно уничтожать старые традиции для навязывания «нового порядка», но настаивали на эволюционном пути развития, который они проводили в жизнь.
Некоторые факты являются общими в биографии этих людей: их ранние годы прошли в типично монгольском окружении; предания и суеверия своего народа были хорошо им знакомы и даже разделялись ими; они получили превосходное образование, большинство из них учились в Санкт-Петербургском университете, где они тесно сотрудничали с ведущими русскими востоковедами; они писали научные (исторические и филологические) работы на русском языке; все они бегло говорили и писали по-русски. Они часто путешествовали по Сибири, Центральной Азии и европейской части России, а некоторые из них даже побывали в Западной Европе. Тем не менее они всегда оставались монголами, сохраняя тесные связи со своей родной землёй.
Бурятские интеллигенты участвовали в русском революционном движении и в деятельности политических партий России конца XIX - начала XX вв. Большей частью они были народниками, а позднее - социалистами-революционерами (эсерами), хотя многие имели тесные связи с конституционными демократами (кадетами). Но первоначально политическая активность бурят явилась следствием их обострённой реакции против русской экспансии на бурятские земли, и ко времени революции 1917 г. они серьёзно думали об отделении oт России и создании Великого Монгольского государства.
Буряты служили царю и комиссарам как носители русской культуры в Монголии. Они представляли Россию монголам и Монголию русским. Многие из них занимали высокие посты в правительстве Внешней Монголии в 1920-е гг.; действительно, они тогда управляли страной. Они навязывали халхасцам Внешней Монголии многие перемены в направлении модернизации и европеизации, но делали они это с целью защиты Монголии oт ассимиляции, посредством русификации или китаизации.
Бурятские интеллигенты были:
1) зарождающимися националистами;
2) пан-монголистами;
3) русскими (царскими и советскими) агентами;
4) серьезными учеными и просветителями.
Но эти категории так смешались и стали настолько запутаны, что отношение одного фактора к другим меняется в зависимости oт конкретной личности.

Националисты

Бурятский «национализм» возник в результате сильной реакции против русской экспансии на бурятские земли, развитие которой достигло критической точки около 1900 г. Это был «зарождавшийся национализм», в котором не было и намёка на отделение от Российской империи, напротив: «Буряты добиваются быть полноправными гражданами и, как таковые, участвовать в политической жизни страны вместе с другими народностями, а как национальность - требуют права на культурное самоопределение» (4). Первое десятилетие XX в. увидело бурят, активно вовлечённых в политическую деятельность и писавших полемические статьи о русской угрозе бурятским землям и существованию бурят. Лидерами, выражавшими оппозицию угрожавшей волне русификации, были: Бато-Далай Очиров (1875-1914); Михаил Богданов (1878-1919); Цыбен Жамцарано (1880-1940) и Элбэг-Доржи Ринчино (1885-1937).
Очиров (5) получил образование в Бурят-Монголии, Чите, стал политическим лидером бурят в критические дни 1904-1905 гг., когда бурятские степи бурлили при новом земельном и административном устройстве и Российская империя вела войну с Японией. Он возглавил депутацию бурят в Санкт-Петербурге в 1905 г., стремясь вновь вернуть местное самоуправление для бурят; однако эта миссия провалилась. Очиров представлял интересы бурят во II Государственной Думе в 1907 г.; он сотрудничал с Милюковым и «либералами».
После того как Дума была разогнана, он вернулся на родину и энергично проводил воспитательную и другую работу среди бурятского населения. Он питал глубокую веру в кооперативное движение во имя улучшения экономического положения своего народа; он основал первый кооператив в Бурят-Монголии и перевёл на монгольский язык многие русские статьи по этому вопросу. С целью повышения осведомлённости своего народа по политическим и экономическим вопросам он перевёл на монгольский язык не только программу партии кадетов (6), но также землеустроительные законы и принимал меры к специальному исследованию Агинской степи - особенно важного района около Читы – Читинским отделением Императорского Рус-ского Географического общества; результатом этого исследования явилась книга, содержавшая полные сведения о населении, землепользовании и другие статистические данные, а также сравнительный анализ переписи населения 1897 и 1906 гг. (7). Эта книга – исключительно содержательная и ценная работа.
Он также устраивал стипендии для бурятских студентов, учившихся в русских университетах, и перевёл на монгольский язык многие басни Крылова и рассказы Толстого. В течение десяти лет признанный лидер нерусских народов Сибири, инородцев, он трагически погиб в 1914 г., когда его лошадь споткнулась и сбросила его. Незадолго до своей гибели, он говорил о переносе своей деятельности через русскую границу, во Внешнюю Монголию, где он намеревался создать школы, а также кредитные и кооперативные организации, давая таким образом намёк относительно своего пан-монгольского чувства.
Михаил Богданов (8), второй из этих бурятских лидеров, получил образование, учась в Иркутске, в Казанской учительской семинарии, а также в Томском и Санкт-Петербургском университетах. Активный социалист-революционер (эсер), он уехал учиться заграницу в Берлин, который вместе с другими русскими студентами вынужден был покинуть и уехать в Цюрих. К 1905 г. он возвращается в Россию и руководит работой бурятского съезда в Иркутске. Он сформулировал и опубликовал план для бурятского «самоуправления» в пределах Российской империи и был охарактеризован как «один из лучших среди интеллигентной бурятской молодёжи» (9). Во время гражданской войны в Сибири он возглавил исход более чем 2000 бурят в район Барги в Маньчжурии, но даже там он не избежал последствий гражданской войны и интервенции. Атаман Семенов, заместитель Колчака, который командовал белогвардейскими войсками в Сибири, захватил его и приказал расстрелять; его тело было сожжено в топке паровоза.
Богданов, подобно Жамцарано (смотри ниже), писал и отправлял многие политические статьи в русские журналы, подвергая критике политику царизма и требуя справедливости для бурят (10). Он всегда подчёркивал необходимость защиты бурятской земли от русского вторжения и доказывал важность сохранения традиционной общинной формы землевладения. Помимо этих политических статей, он написал одну из лучших книг по истории Бурят-Монголии (11). Благодаря знанию немецкого языка, в котором ему не было равных среди бурят, он перевёл на монгольский язык многие произведения немецкой художественной, научной и политической литературы. Он разделял увлечённость Б. Д. Очирова кооперацией и принял участие в кооперативном движении, а также продемонстрировал сознание идеи монгольского единства, посетив калмыков в европейской части России.
Цыбен Жамцарано и Элбэг-Доржи Ринчино, которым пришлось наследовать лидерство Очирова и Богданова, приняли на себя руководящую роль после того, как эти два деятеля погибли. Жамцарано (12), который посещал школу для бурят в Санкт-Петербурге, учился в Иркутской учительской семинарии и Санкт-Петербургском университете, также написал серию политических статей. В то же самое время он постоянно путешествовал по Монголии (Бурятия, Внешняя и Внутренняя Монголия), собирая и записывая произведения устной народной поэзии, - эпические поэмы, исполняемые монголами. После революции 1911-1912 гг. во Внешней Монголии, когда было создано так называемое «Правительство Автономной Монголии», возглавляемое Джебцзун-дамба-хутухтой – «богдо-гэгэном» (13), Жамцарано перенёс свою деятельность во Внешнюю Монголию и провёл здесь большую часть своей оставшейся жизни.
Ринчино также учился в Санкт-Петербургском университете; его деятельность постоянно пересекалась и соединялась с деятельностью Жамцарано, но в то время как Ринчино был более активен в области политики, Жамцарано большую часть своей жизни посвятил научной деятельности. Ринчино оставался в Бурят-Монголии в течение всего периода первой мировой войны и обеих революций 1917 г., и с этого времени он вскоре тоже отправляется во Внешнюю Монголию. Его статья, посвященная памяти Очирова (см. прим. 5), отражает заинтересованную и очень теплую оценку деятельности этого умеренного бурятского лидера и в то же время выражает резкое неприятие по отношению к царскому режиму.
Таким образом, все эти четыре деятеля – Очиров, Богданов, Жамцарано и Ринчино – активно выражали себя в политике и публицистике, выступая против политики русификации и за признание «прав» бурят в Российской империи. В первой декаде XX столетия бурятские степи бурлили от беспримерной политической активности масс, руководимых местной интеллигенцией. От съезда к съезду буряты решительно осуждали царское правительство за изменение традиционных форм землепользования и за передачу бурятских земель русским поселенцам.
Выступив в защиту основного вопроса о земле, они затем перешли к рассмотрению множества других вопросов, таких, как: кочевой быт, родовая и племенная организация, русификация, местное самоуправление, судебная система, военная служба, образование, язык, представительство в Российском законодательном собрании (Государственная Дума), религия, социализм, всеобщее избирательное право и вопрос о женском равноправии Но, несмотря на своё сильное недовольство, буряты выражали свои интересы через русские политические партии и в рамках Российской империи: их главными целями были представительство в Государственной Думе и местное самоуправление. Сепаратизм не поддерживался ими вплоть до обеих революций 1917 г.

Пан-монголисты

Те же самые деятели, которые подчёркивали необходимость бурятского национального самосознания и были, как сказано выше, «зарождавшимися националистами», признавали чувство общемонгольской солидарности и в известной степени делали общее дело с монголами за пределами Бурят-Монголии. По отношению к другим районам Монголии в позиции бурятских лидеров была заметна как степень обещания, так и степень угрозы. Многозначительно то, что Очиров говорил о переносе своей деятельности на территорию Внешней Монголии после того, как была разогнана Государственная Дума и когда репрессивная политика царизма в отношении национальных меньшинств достигла своей кульминации. Здесь можно увидеть элемент желания усилить бурятское влияние путем расширения бурятской активности в южном направлении и тем самым показать Санкт-Петербургу, что буряты могут быть полезны в распространении русского влияния в Монголии наряду с намекаемой угрозой возможного вступления Бурятии в состав Великого Монгольского государства. В любом случае бурятские лидеры не желали покоряться политике русификации. Жамцарано, например, приехал во Внешнюю Монголию в 1911 г. и выступал в качестве переводчика для монгольской делегации, прибывшей в Санкт-Петербург в 1913 г.; заведовал светской школой в Урге (ныне Улан-Батор), столице Внешней Монголии, и издавал здесь газету на монгольском языке («Шинэ толь» - Новое зерцало).
Ринчино, Жамцарано и другие бурятские националисты стремились добиться благосклонного отношения властей к бурятскому населению в обмен на свою службу во Внешней Монголии. После большевистской революции, когда Центральный комитет Российской коммунистической парши обнародовал постановление Политбюро, гарантировавшее бурятскую автономию и защиту бурят от местной администрации и русского населения, Ринчино заметил: «Это имеет огромное значение для Монголии» и подчеркнул, что коммунисты должны оставить бурятам право на свою землю и защищать их от русских, которые пытались отобрать землю у них (14). Ринчино сопровождал монгольскую делегацию в Москву, исполняя обязанности переводчика и вскоре занял ведущие позиции в правительстве Внешней Монголии. Жамцарано написал первую политическую платформу (так называемую «Кяхтинскую платформу» 1921 г.) Монгольской народно-революционной партии (15).
Вернувшись в Ургу из Ленинграда в 1922 г., Ринчино вскоре (в 1924 г.) принял участие в ликвидации монгольского лидера Данзана (16), и с этого времени до 1928 или 1929 г. он был фактически диктатором Внешней Монголии (с 1924 г. – Монгольская Народная Республика). Жамцарано продолжал свою работу во Внешней Монголии, сосредоточив все внимание на вопросах образования и культуры: он основал Монгольский Учёный комитет, Государственную библиотеку и музей; принял меры для издания книг и газет (включая переводы на монгольский язык многих произведений европейской литературы); проводил археологические исследования, открывал важные ис-торические документы и вообще руководил культурной и духовной жизнью Монголии.
Другие бурятские лидеры также занимали видные позиции в правительстве Монгольской Народной Республики: наиболее влиятельными были Эрдэни Батухан, министр просвещения, и Даши Сампилон, министр экономики и торговли. Действительно, я бы назвал 1920-е гг. «бурятским эпизодом в истории Внешней Монголии». Внешняя Монголия была включена в сферу коммунистического влияния большей частью благодаря содействию бурят.
Это распространение деятельности бурятской интеллигенции на Внешнюю Монголию само по себе являет одно лицо пан-монголизма, но имеется много других. «Кяхтинская платформа» Монгольской народно-революционной партии, написанная Жамцарано в 1921 г., включает, например, следующее положение (пункт 2): «Ввиду того, что мирное существование монгольских народных масс, приобщение к культуре и знанию просвещенных народов зависят от образования самостоятельного независимого государства монгольской нации, а не от порабощения и гнета чужеземными империалистами, наша Народная Партия стремится в конечном итоге к объединению всех монгольских племён в одно самостоятельное государство...»
На III партийном съезде (МНРП. – прим. пер ) Ринчино заявил: «Мы должны также помнить то, что миллионы наших соплеменников, жителей Внутренней Монголии, стонут под гнетом Китая». В ноябре 1924 г. на I Великом Народном Хурале он говорил: «Мы должны стать культурным центром для наших соплеменников, мы должны привлечь к себе жителей Внутренней Монголии, Барги и т. д.» Барадин сказал на этом же Хурале: «Будьте тверды в вашей работе по объединению всех монгольских племен...»
Подобные надежды, разделяемые большей частью монгольской интеллигенции и особенно сильные среди бурят, были хорошо выражены в статье Иши-Доржи, опубликованной в Германии в 1929 г.: «В ранние времена, при Хутухте, Урга благодаря монастырю Гандан, который включал в себя знаменитую школу философии, была религиозным центром с огромной притягательной силой для последователей северного буддизма. Даже с отдаленными калмыками, живущими на нижней Волге, поддерживался постоянный контакт. В последние годы эта сила притяжения стала еще сильнее благодаря уже скорее национальным, чем религиозным условиям. Независимая Монголия с её весьма развитой национальной культурой и своей политико-экономической программой вызывает огромный интерес для интеллигенции и молодёжи из числа монголов, живущих за пределами Внешней Монголии. Все, кто имеют благоприятную возможность, приезжают в Улан-Батор, чтобы работать и учиться в этом национально-культурном центре Значение Улан-Батора для отчасти русифицированных бурят и полукитаизированных (в Китае практически ассимилированных) чахаров и тумэтов Внутренней Монголии в этом отношении чрезвычайно велико. С точки зрения баргутов Маньчжурии и монголов Внутренней Монголии, Улан-Батор и халхасцы, казалось, достигли идеального состояния свободы и независимости. Поэтому эмиграция по политическим мотивам достигла значительных размеров В Урге сейчас можно встретить представителей всех монгольских племен, oт калмыков до монголов Ордоса, которые живут на берегах Желтой реки (Хуанхэ. - прим пер.). Такой наплыв интеллектуальных сил, людей, которые получили своё образование в России, Китае и Японии, в значительной степени способствовал улучшению культурной работы и, кроме тогo, пробуждал и усиливал идею сотрудничества и объединения различных монгольских племён вокруг независимой Внешней Монголии. Поэтому нынешняя культурная деятельность Монголии, несомненно, является событием огромного значения, выходящим далеко за границы ныне политически автономной Монголии.
В конечном счёте великий энтузиазм, с которым монгольский народ взялся за восстановление и укрепление своего государства, в полной мере оправдывает предположение, что монгольский народ приближается к своему возрождению. Естественно, заинтересованность монголов в техническом прогрессе и науке не служит завоевательным целям, но имеет своей единственной целью защиту себя в своей горно-степной родине ради благородной памяти своих славных предков» (17).
Ринчино следовал этой линии в статье, опубликованной в 1927 г. в журнале «Революционный Восток», где он постулировал идею «этнографической Монголии» с общемонгольскими интересами, которые разделяются большинством населения. Современная Монголия, доказывал Ринчино, это народ и страна, обладающие всеми необходимыми элементами для образования национального государства. При этом он ссылался на выше цитированное положение «Кяхтинской платформы» об образовании общемонгольского государства, подчёркивая, что эта платформа была одобрена Дальне-Восточным секретариатом Коминтерна (18).
Важным вариантом пан-монголизма может быть назван «пан-буддизм». Его главное отличие от пан-монголизма заключалось в том, что он включает Тибет в монгольские районы, которые должны были быть под единым управлением. Агван Доржиев (1853-1938) (19) - выдающийся бурятский защитник этой идеи. Лама, он учился вначале в буддийских монастырях Бурят-Монголии, затем во Внешней Монголии, в Урге, и окончательно в Тибете, около Лхасы. Будучи необычайно одарённым человеком, он быстро привлёк к себе внимание Далай-ламы и служил в качестве его политическою советника и неоднократно был его личным представителем при дворе в Санкт-Петербурге. Он сопровождал Далай-ламу во время его бегства из Лхасы в Ургу, когда экспедиция Юнгхазбенда вторглась в Тибет из Индии (1904 г.). В 1912 г. он представлял Далай-ламу в Урге и в том же году заключил монголо-тибетский договор. Помимо его важной деятельности в Тибете, он стал религиозным главой - «хамбо-ламой» - бурятской буддийской церкви. Он был тем деятелем, который задумал осуществить идею сооружения буддийского храма в Санкт-Петербурге за несколько лет до первой мировой войны (20).
Помимо частых поездок между Лхасой и Санкт-Петербургом, А. Доржиев широко путешествовал по Западной Европе; он совершал буддийские богослужения в Париже, Берлине, Вене и Риме, а также посетил Индию. Он, вероятно, мечтал о создании Тибетско-Монгольской теократической империи, возглавляемой Далай-ламой, под покровительством царской России. Многие ламаисты верили в легенду о мессианском царстве (Шамбала – «Источник Счастья») и некоторые отождествляли «Белого царя» и Россию с этим царством.
Другим аспектом пан-монголизма была попытка вовлечения в это движение калмыков нижней Волги и Дона. Доржиев посетил калмыков; он основал здесь религиозные школы и вообще сделал определённые, но едва ли плодотворные усилия по укреплению отношений между бурятами и калмыками. Никогда тесная связь не развивалась между географически близкими группами монголов в Центральной Азии и отдалёнными калмыками в европейской части России. Пан-монголизм как политическое явление не сумел охватить своим влиянием калмыков.
Японцы сделали по меньшей мере две активные попытки использовать в своих целях пан-монголизм и его вариант в лице пан-буддизма. После 1917 г., уже во время гражданской войны в России, когда японские войска оккупировали районы Восточной Сибири, они начали обсуждать этот вопрос и обратились к монголам через атамана забайкальских казаков Семенова (бурята по национальности). «Пан-монголизм» стал лозунгом, благодаря кото-рому некоторые японцы полагали, что они сумеют склонить на свою сторону все монгольские группы и действительно смогут отделить бурят от России, одновременно расширяя японское влияние в Центральной Азии. Это движение вылилось в определённую форму на конференции в феврале 1919 г. на станции Даурия. Xyтyxтa (высший сан в буддийской иерархии) из Внутренней Монголии Нэйсэ-гэгэн, номинально возглавлявший это движе-ние, призвал к установлению «Великого Монгольского государства» от Байкала до Тибета и от Маньчжурии до Bocточного Туркестана. Но когда халхаские князья Внешней Монголии отказались участвовать в нем, движение было обречено на гибель и японцы быстро дезавуировали все свои связи с Нэйсэ-гэгэном и его сторонниками (21).
В 1930-е гг., когда было создано государство Маньчжоу-го, японцы сочли удобным ещё раз возродить идею пан-монголизма (22), и очевидно, что эта идея должна была вылиться в мощное политическое движение, противодействующее китайскому давлению на монголов с юга и русскому давлению с севера. Бурятские лидеры воспринимали её как средство борьбы с русификацией, а лидеры Внутренней Монголии (например, Де Ван) - с китаизацией. Таким образом, японцы попытались использовать идею пан-монголизма в обоих направлениях: как против Советского Союза, так и против Китая.

Русские (царские и советские) агенты

Всякий раз, как только буряты проводили политическую или иную работу во Внешней Монголии или Тибете, они вольно или невольно проявляли тенденцию к распространению русского влияния. Так как их предки стали русскими подданными уже с XVII столетия, они заимствовали многие русские обычаи. Их интеллектуальные лидеры получили русское образование и бегло говорили и писали по-русски. Где бы они ни были, находясь в монголоязычном мире, они несли на себе печать России так же, как и печать Монголии (23). Для монголов они были одновременно и близкими, и чужими людьми, и халхасцы Внешней Монголии ненавидели их (24).
Агван Доржиев, который имел связи с Русским Генеральным штабом и доступ к высокопоставленным лицам в Санкт-Петepбурге, был как пан-монголистом (точнее пан-буддистом), так и русским агентом. Но он не может быть охарактеризован просто как платный агент, хотя он, несомненно, был часто оплачиваем; возможно, он искренне верил в то, что идея объединённой Центральноазиатской империи станет не только осуществимой, но и желанной под покровительством России. И он упорно работал над тем, чтобы воплотить в жизнь идею такой империи
Другим царским «агентом» и бурятским интеллигентом был Петр Бадмаев (1851-1919) (25). Согласно сведениям семьи П. А. Бадмаева, он родился в 1841 г., а умер в Петрограде в июле 1920 г. После обучения в иркутской гимназии он продолжил учёбу на восточном факультете в Санкт-Петербургском университете. И в то время сделал шаг, единственный в своем роде для этой группы бурят: он был обращён в православную веру и его крестным отцом стал сам царь Александр III. Это императорское покровительство открывает перед ним многие двери, он оказывается вовлечённым во многие дворцовые интриги.
С 1875 по 1893 гг. он служил в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел, одновременно обеспечив своё существование благодаря практике тибетской медицины, вызвавшей повальное увлечение ею со стороны высшего общества в Санкт-Петербурге. Деятельность Бадмаева в Министерстве иностранных дел позволяла ему мечтать о грандиозном проекте присоединения к Российской империи Китая, Монголии и Тибета в рамках великой конфедерации. И он верил, что этот проект сыграет значительную роль в усилении экспансионистской активности России в Маньчжурии и Корее, которая и привела к русско-японской войне. Он был другом Распутина, и журнал «Красный архив» содержит письма, которые Бадмаев писал царю относительно русской политики во Внешней Монголии. Но даже этот «агент русского империализма», обращённый в лоно православной церкви и проживший большую часть своей жизни в Санкт-Петербурге, сделал несколько значительных попыток помочь своему народу И его влияние в правящих кругах иногда использовалось им, чтобы представить себя в выгодном свете.
В 1895 г. он основал в Санкт-Петербурге школу для бурятских мальчиков с программой классической гимназии (которую посещали некоторые из известных бурят, включая Жамцарано) и русско-бурятскую газету в Санкт-Петербурге, в которой он предоставил работу только бурятским сотрудникам и техническому персоналу из бурят. Он принял меры, позволившие многим бурятам посещать столицу, и особенно большое их число прибыло на коронацию в 1896 г. Но когда в 1897 г. правительство заставило его ввести в школе преподавание православной религии, а не буддизма, ученики возмутились и эту школу закрыли. В 1902-1903 гг. он поссорился с министром внутренних дел Плеве и другими чиновниками и сумел лишь отсрочить, но не провалить закон, который упразднял традиционное административное устройство бурятских земель и который был резко отвергнут всеми бурятами (26).
Бадмаев отдал дань бурятскому «национализму»: его планы в направлении объединённой Центральноазиатской империи были пан-монголистскими. Совершенно ясно, что он был царским агентом и сыграл значительную роль в развитии бурятского образования.
Ринчино, который уже был упомянут как бурятский «националист» и «пан-монголист», также должен быть причислен к советским агентам; на III съезде Монгольской народно-революционной партии, созванном в Урге в 1924 г., он говорил о себе: «Я работал с начала существования нашей Народной партии. Я ездил с представителями нашей партии в Москву. Я работал в Дальневосточном секретариате Коминтерна (монголо-тибетская секция) в Иркутске. Я привёл Монголию в Коминтерн, который снабжал Монгольскую Народную партийными инструкторами и совершенно необходимыми денежными средствами. Позднее Коминтерн направил меня в Кяхту для работы в течение наиболее критического момента существования нашей Партии и Правительства... Коминтерн направил меня сюда».
Жамцарано тоже может быть назван русским агентом. Когда он руководил светской школой и издавал газету на монгольском языке в Урге с 1912 по 1917 гг., он проводил идеи Коростовца, русского посланника в Урге (27); и когда он писал платформу Революционной партии и принимал участие в работе Революционного правительства, основав и возглавив Монгольский Ученый комитет, не был ли он до известной степени человеком, действовавшим в качестве русского и советского атента? Конечно, его убеждения были «патриотическими» и благородными, но коммунисты использовали его достижения в своих целях и указывали на библиотеки и школу как доказательство своей помощи Монголии.
Тем не менее верно также и то, что своим ведущим положением в Монгольской Народной Республике буряты обязаны Красной Армии. Перед вступлением советских войск в Ургу в июле 1921 г., в период «автономии» Внешней Монголии, который продолжался с 1911 - 1912 11. по 1919 i., они не имели влиятельного положения в правительстве. Вместо них ведущую роль играли южные монголы (из Внутренней Монголии) - беженцы, спасавшиеся от китаизации и совершившие революцию 1911 - 1912 н. во Внешней Монголии, которая с самого начала была антикитайским восстанием. В досоветский период Жамцарано управлял своей школой и издавал свою газету под эгидой русского консульства в Ургe, не имея никакой поддержки и одобрения со стороны правительства автономной Монголии. Тем не менее после 1921 г. он основал и возглавил официальный Ученый Комитет страны, был влиятельным лицом в системе народного образования, основал Государственную библиотеку и «вообще руководил интеллектуальной и культурной деятельностью». Но эта деятельность не была популярной и не получила шумного одобрения, потому что буряты управляли страной.
Вообще буряты представляли серьёзную угрозу традиционному общественному строю Монголии; они принесли монголам модернизацию и вестернизацию – западные идеи и технические приёмы, которые они, в свою очередь, заимствовали у русских. Большая часть лидеров Халхи и южных монголов (то есть монголов Внешней и Внутренней Монголии) были традиционалистами, аристократами, которые ненавидели китайцев, но при этом желали их свергнуть не больше, чем сохранить старые традиции. Прогрессивно мыслящими монголами были в значительной степени буряты, и своим передовым образом мыслей они были обязаны русскому влиянию. Однако в то же самое время лишь немногие из этих бурятских лидеров были простыми исполнителями воли царского или советского правительства. Выступая за модернизацию и европеизацию Монголии, они одновременно пытались предупредить угрозу китаизации и русификации страны. Пан-монголизм бурят был неразрывно связан с их фактической ролью русских агентов. Вольно или невольно, по они были живыми мостами между двумя культурами

Учёные и просветители

В той или иной степени, но все из уже упомянутых деятелей бурятской интеллигенции - Очиров, Богданов, Жамцарано, Доржиев и Бадмаев - были вовлечены в научную или просветительскую деятельность так же, как и в политику. Двумя другими видными бурятскими учёными, которые играли незначительную политическую роль, были Гомбожаб Цыбиков (1873-1930) и Бадзар Барадин (1878-1937). И их имена завершают этот список политически влиятельной бурятской интеллигенции XX века. Но прежде чем перейти к анализу научного вклада этих людей и выявить соотношение их научной и политической деятельности, два предвестника более позднего бурятского «возрождения» заслуживают нашего внимания: Доржи Банзаров (1822 - 1895) (28) и Галсан Гомбоев (1822 - 1863) (29).
Д. Банзаров известен как «первый бурятский учёный», и Ученый Комитет Бурят-Монгольской Автономной Советской Социалистической Республики назван в его честь. Гомбоев был ламой. Оба получили образование в Казани; в местной гимназии Банзаров изучал латинский, французский, английский и турецкий языки, а также русский. (Казань в середине XIX столетия была культурным, а также политическим форпостом России в Азии и важным центром востоковедения). Докторская диссертация Банзарова в Казанском университете была посвящена изучению шаманизма среди монголов и стала первым научным исследованием этою вопроса в мире; она была переиздана в 1891 г. и до сих пор остаётся ценной работой (30). Лама Гомбоев преподавал монгольский язык в Санкт-Петербургском университете с 1855 по 1863 п. и перевёл на монгольский язык многие русские сочинения, включая «Основы христианского учения».
Справедливо утверждение, что бурятская интеллигенция появилась уже после Банзарова и Гомбоева и существует и поныне, но как влиятельная группа, имевшая политическое значение за пределами Бурят-Moнголии существовала, главным образом, в период с 1900 по 1930 гг. Вернёмся теперь к этой группе представителей бурятской интеллигенции XX столетия. Как Цыбиков, так и Барадин были, главным образом, учёными, оба много писали о монгольском языке и внесли значительный вклад в Тибетские, а также монгольские исследовани. Цыбиков выучился русскому языку в приходском училище и в 1893г стал первым бурятом, окончившем русскую гимназию в Чите. (Неверно, многие буряты свободно учились в Чите и других городах Российской империи. – В. Б.) После недолгого занятия медициной в Томске он уезжает в Ургу, а затем, с 1895 по 1899 г., учится на факультете восточных языков в Санкт-Петербургском университете. Потом при содействии Русского Географического общества Цыбиков совершает экспедицию в Лхасу (31), после которой он становится преподавателем монгольского языка в Восточном институте во Владивостоке. Находясь здесь большую часть своей оставшейся жизни, Цыбиков уже не играл заметой роли в последующем развитии политических событий в Бурятии, но в продолжение всей своей деятельности он подчёркивал важность единого монгольскою литературною языка для всех монгольских народов (32), а такой взгляд являлся одним из проявлений пан-монголизма.
Барадин был самым близким другом Жамцарано; они родились в одном и том же районе (Aгa) и вместе оказались в Санкт-Петербургском университете в 1902 г.; оба читали лекции по монгольскому языку в университете в 1908 г. и позднее. Они совершили немало совместных путешествий с целью научного исследования своей родины. В то время как Жамцарано в 1920-е гг. возглавлял Учёный комитет Монгольской Народной Республики, Барадин в то же время возглавлял Учёный Комитет Бурят-Монгольской АССР. Научные интересы Жамцарано были больше связаны с собиранием монгольского фольклора – эпической поэзии монгольских народов, в то время как Барадин уделял больше внимания лингвистке (особенно вопросу латинизации бурятского алфавита), а также тибетским и ламаистским исследованиям.
Научная деятельность Жамцарано и Барадина (а также, менее значительная, Ринчино) в значительной степени финансировалась и поддерживалась от начала до конца Русским комитетом для изучения Средней и Восточной Азии (33). Комитет в течение четырёх лет финансировал изучение Барадиным тибетского языка, направил Жамцарано в Бурят-Moнголию.
Внешнюю, Внутреннюю Монголию (через Пекин), а Барадина Тибет, а также в Пекин. Как Жамцарано, так и Барадин регулярно путешествовали между Санкт-Петербургом и Забайкальем. Комитет также принимал меры к изданию их работ, поддерживаемый правительственными субсидиями, Комитет играл очень важную роль в развитии русского востоковедения особенно в период с 1902 по 1917 гг. В его работе принимали участие выдающиеся ориенталисты и известные деятели, интересовавшиеся азиатскими делами: Радлов, Ольденбург, Веселовский, Бартольд, Котвич, Клеменц, Залеман, Руднев, Коростовец и князь Ухтомский. Ведущие университетские профессора и члены Академии Наук организовывали через этот Комитет научные исследования, путешествия и публикации выдающихся бурятских учёных наряду с работами тех учёных, которые занимались изучением Средней Азии и других областей востоковедения.
Научная деятельность бурятской интеллигенции имела определённые политические обертоны. Акцент на изучение монгольского языка, литературы и истории, а также на буддийские исследования, естественно, вёл к росту национального сознания и усиливал гордость за свою принадлежность к этой талантливой и одарённой группе. Бурятские лидеры подчёркивали важность образования и были весьма активны в этом вопросе – они сами, во всяком случае многие из них, были учителями, занимавшимися обучением и по своему опыту сознававшими необходимость распространения грамотности среди своего народа. Они рассматривали латинизацию монгольского шрифта важным мероприятием, потому что она делала почерк более гибким и лёгким для учёбы.
Но одновременно с этим акцентом на своё монгольское наследие, буряты стремились получить западное образование. Они видели свою цель в универсальном образовании своей молодёжи как на монгольском, так и на русском языках. И многие из их публикаций были переводами на монгольский язык выдающихся произведений западных авторов, европейских и американских, а также русских (34). С одной стороны, они представляли на обозрение подробные ламаистские исследования и восстанавливали старые тибетские и монгольские манускрипты, а с другой, они писали книги по географии (на монгольском языке), содержавшие современные концепции, которые разрушали буддийскую космогонию (35). Монгольский фольклор и западная наука были у них представлены пот и одновременно.
Эрудиция и научная подготовка этой группы бурятской интеллигенции были, по большей части, высокого порядка, их научная деятельность останется неизменной данью как себе, так и дореволюционной школе русских востоковедов, которые обучали их.

Судьба бурятской интеллигенции

Проследим их судьбу в том порядке, в котором они были упомянуты в этой статье. Очиров трагически погиб в 1914 г, Богданов был убит белогвардейцами в 1919 г.; Жамцарано был арестован в Ленинграде в 1937 г. и о нем не было больше известий; Ринчино был расстрелян в Москве в 1937 г. (он был казнён в июле 1938 г. – прим. пер.); Батухан, арестованный в Ленинграде в 1937 г., был сослан в Ухтинский концентрационный лагерь; Сампилон был убит в Бурят-Монголии в 1937 г.; Доржиев был арестован в Ленинграде в 1937 г. и позднее умер в тюрьме в Бурят-Монголии; Бадмаев умер в 1919 г. (как уже говорилось выше, он умер в Петрограде в июле 1920 года. - прим пер.); Цыбиков умер в 1930 г.; Барадин был расстрелян в 1937 г Таким образом, никто из этой группы не пережил ежовщины советских чисток 1937 г.
Прежде чем они были убиты или отправлены в концентрационные лагеря, Жамцарано, Ринчино, Батухан, Сампилон и Доржиев оказались в опале в одно и то же время. Жамцарано был вынужден уехать в Ленинград в 1932 г. и до своего ареста работал там в Академии Наук. Ринчино вынужден был покинуть Монголию в 1928 г. и с этого времени до своей гибели работал в Научно-исследовательской ассоциации национально-колониальных проблем. Батухан, бывший министр просвещения в Монгольской Народной Республике, до своего ареста преподавал монгольский язык в Ленинградском институте восточных языков. Сампилон был вынужден в 1929 г. покинуть свой пост министра экономики и торговли Монгольской Народной Республики и уехать в Бурят-Монголию. Доржиев в те годы перед своим арестом жил в буддийском храме в окрестностях Ленинграда.
В большинстве случаев обвинениями, по которым бурятские лидеры были арестованы, сосланы и казнены, были, по-видимому, «буржуазный национализм» и «пан-монголизм». Конечно, есть доля правды в таких обвинениях, если эти обвинения считать преступными. Рассматривая их судьбу с несоветской точки зрения, можно сказать, что независимый образ мыслей и искренняя преданность своему народу стали главной причиной их падения, когда новое поколение, ставшее более угодливым орудием коммунистического управления, было готово заменить их.

Заключение

1. Главным, если не решающим элементом в развитии политического сознания бурятской, интеллигенции была политика царского угнетения, которая стало вызывать серьёзную опасность около 1900 г. ввиду обоюдоострой атаки на бурятское традиционное землевладение: когда русские и украинские крестьяне переселялись на земли, бывшие прежде во владении и распоряжении бурят, и старой племенной системе общинного землевладения был нанесен ущерб установлением индивидуальной земельной собственности.
2. Привязанность бурят к общинной форме землевладения имела своим результатом их симпатию к «социализму», и бурятские лидеры проявили тенденцию связывать себя с политическими партиями России, которые боролись за эту форму экономики и управления.
3. Буряты реагировали на царское угнетение подчеркиванием отличительных особенностей своей культуры и образа жизни: своего фольклора, своего языка, своей религии и своей истории.
4. Когда царское угнетение усилилось, буряты стали искать поддержки и выхода из этого положения за пределами России, и пан-монголизм стал стремительно расти в качестве притягательной цели; сепаратизм и пан-монголизм развивались одновременно
5. Хотя буряты энергично сопротивлялись политике русификации, они в то же время не могли не воспринять характерные особенности русской культуры, как составной части процесса «вестернизации» (европеизации), и куда бы они ни направлялись, они всюду распространяли русскую культуру и посредством этого содействовали русскому «империализму» в Азии.
6. Они продолжали играть эту роль русских агентов и после большевистской революции 1917 г.; они работали во имя создания сильной и более независимой Монголии, в то время как коммунисты «использовали» их в своих интересах.
7. Сталинизм означал новый акцент на конформизм и усиление централизованного контроля из Москвы; бурятская интеллигенция 1920-х гг. была слишком независимой и кроме того «буржуазной», чтобы остаться у власти под таким режимом. С тех пор, как эта интеллигенция перестала быть заметной независимой силой, большевикам не составило труда сломить и уничтожить ее.
8. Научные достижения бурятских учёных остаются памятником как им, так и их русским учителям-наставникам. Западные специалисты постоянно обращаются к книгам и статьям бурятских учёных, и современные ориенталисты в советской зоне также пользуются их трудами. Таким образом, научное наследие бурятских учёных пережило их.
9. Благодаря духовной связи с Россией и русскому воспитанию, относительно небольшая группа бурятской интеллигенции сумела создать в начале XX столетия наиболее прогрессивное туземное руководство в Центральной Азии. Большая часть бурятских интеллигентов были «либералами» и «людьми доброй воли», которые, без сомнения, были бы истинными демократами, если бы они имели для этого шанс. Репрессивная политика царизма вызвала с их стороны мощную интеллектуальную и политическую активность во имя национальной самозащиты, коммунистическая политика подавления инакомыслия убила их. Они могли бы составить достойную часть демократической России – но демократической России нет, и судьба бурятской интеллигенции является частью этой большой трагедии нашего времени.

Заключение

1. Главным, если не решающим элементом в развитии политического сознания бурятской, интеллигенции была политика царского угнетения, которая стало вызывать серьезную опасность около 1900 г. ввиду обоюдоострой атаки на бурятское традиционное землевладение: когда русские и украинские крестьяне переселялись на земли, бывшие прежде во владении и распоряжении бурят, и старой племенной системе общинного землевладения был нанесен ущерб установлением индивидуальной земельной собственности.
2. Привязанность бурят к общинной форме землевладения имела своим результатом их симпатию к «социализму», и бурятские лидеры проявили тенденцию связывать себя с политическими партиями России, которые боролись за эту форму экономики и управления.
3. Буряты реагировали на царское угнетение подчеркиванием отличительных особенностей своей культуры и образа жизни: своего фольклора, своего языка, своей религии и своей истории.
4. Когда царское угнетение усилилось, буряты стали искать поддержки и выхода из этого положения за пределами России, и пан-монголизм стал стремительно расти в качестве притягательной цели; сепаратизм и пан-монголизм развивались одновременно
5. Хотя буряты энергично сопротивлялись политике русификации, они в то же время не могли не воспринять характерные особенности русской культуры, как составной части процесса «вестернизации» (европеизации), и куда бы они ни направлялись, они всюду распространяли русскую культуру и посредством этого содействовали русскому «империализму» в Азии.
6. Они продолжали играть эту роль русских агентов и после большевистской революции 1917 г.; они работали во имя создания сильной и более независимой Монголии, в то время как коммунисты «использовали» их в своих интересах.
7. Сталинизм означал новый акцент на конформизм и усиление централизованного контроля из Москвы; бурятская интеллигенция 1920-х гг. была слишком независимой и кроме того «буржуазной», чтобы остаться у власти под таким режимом. С тех пор, как эта интеллигенция перестала быть заметной независимой силой, большевикам не составило труда сломить и уничтожить ее.
8. Научные достижения бурятских ученых остаются памятником как им, так и их русским учителям-наставникам. Западные специалисты постоянно обращаются к книгам и статьям бурятских ученых, и современные ориенталисты в советской зоне также пользуются их трудами. Таким образом, научное наследие бурятских ученых пережило их.
9. Благодаря духовной связи с Россией и русскому воспитанию, относительно небольшая группа бурятской интеллигенции сумела создать в начале XX столетия наиболее прогрессивное туземное руководство в Центральной Азии. Большая часть бурятских интеллигентов были «либералами» и «людьми доброй воли», которые, без сомнения, были бы истинными демократами, если бы они имели для этого шанс. Репрессивная политика царизма вызвала с их стороны мощную интеллектуальную и политическую активность во имя национальной самозащиты, коммунистическая политика подавления инакомыслия убила их. Они могли бы составить достойную часть демократической России – но демократической России нет, и судьба бурятской интеллигенции является частью этой большой трагедии нашего времени.

Примечания

1. Архинчеев, в журнале «Жизнь национальностей», 1923. (Статья И Архинчеева «Бурят-Монгольская автономная область», на которую ссылается Р. Рупен, была опубликована в 1-й книге журнала «Жизнь национальностей» за 1923 г. Вышеприведённая цитата на стр.131 - прим. пер.).
Важными источниками информации для этой статьи явились значительные работы Н. Н. Поппе, опубликованные в журнале «Вестник института по изучению истории и культуры СССР» (журнал издается в Мюнхене, где находится этот институт. - прим. пер.): Монгольская Народная Республика. 1954. № 11. С. 7-24; Положение буддийской церкви в СССР. 1954. № 12. С. 35-46; Монголоведение в СССР. 1955. №14. С. 25-43, и относящиеся к данной теме статьи о различных деятелях в Энциклопедическом словаре, Сибирской советской энциклопедии и Большой советской энциклопедии (1-е изд.). Две следующие статьи оказались недоступными для меня: Галсан Цэренов (Михаил Богданов). Рост бурятской интеллигенции // Сибирь. 1914. № 31; Козьмин Н. Туземная интеллигенция Сибири // Сибирская живая старина. 1923.
Значительная часть исследовательской работы, на которую опирается эта статья, была выполнена автором в то время, когда он работал в Русском исследовательском центре при Гарвардском университете (1954-1955 гг.). Профессор Вашингтонского университета Поппе познакомил меня со значительной информацией, которая документирована не иначе как здесь, в этом центре. Тем не менее любые фактические ошибки или неверная интерпретация фактов лежат, конечно, на совести автора.
2. Монголы проживают, главным образом, во Внутренней Монголии (включая район Барги в Маньчжурии), составной части Китая, где живёт менее чем два миллиона монголов; во Внешней Монголии, номинально независимой, но сильно советизированной Монгольской Народной Республике – немногим менее одного миллиона монголов; в Бурят-Монгольской Автономной Советской Социалистической Республике – менее чем 300 000 бурят; кроме того, возможно около 100 000 ойратов проживают в Синьцзяне. 150 000 калмыков, живших До войны в европейской части России, были рассеяны по стране и многие из них убиты; Калмыцкая АССР была ликвидирована 27 декабря 1943 г. из-за голословного обвинения калмыцкого населения в сотрудничестве с немецкими захватчиками. Более 500 калмыцких беженцев живут сейчас в Филадельфии и в общинах в соседнем штате Нью-Джерси.
3. Буряты Гарма Санжеев и С. Д. Дылыков оба пространно пишут о монгольской лингвистике и истории: смотри статью Н. Поппе «Монголоведение в СССР» и письмо Г. Санжеева в Harvard Journal of Asiatic Studies (Июнь 1955 № 18. С. 239-244), С. Дылыков написал новую книгу «Демократическое движение монгольского народа в Китae». M., 1953, которая была рецензирована Р. Рупеном на страницах журнала «Far Eastern Quarterly» (Август 1955. № 14. С. 599-602).
4. Жамцарано Ц. О правосознании бурят. (К предстоящим общим реформам.) // Сибирские вопросы: период, сб. СПб., 1906. №2 С. 184.
5. Аламжи Мэрген (Э. Ринчино): Бато-Далай Очиров // Сибирский торгово-промышленный ежегодник за 1914-1915 гг. С. 340-349.
6. Введение к Декларации партии, которая поддерживает идею, что подданные Российской империи должны иметь своим главой императора, хотя свобода и вольность необходимы им.
7. Труды агинской экспедиции. Материалы по исследованию Агинской степи Забайкальской области, произведённому в 1908 г Читинским отделением Императорского Русского Географического общества. Чита, 1911.
8. Что касается биографии М. Н. Богданова, то смотри введение к книге «Очерки истории бурят-монгольского народа» (прим. 11), написанное Н. Козьминым. Библиография, состоящая из 48 статей, опубликованных с 1904 по 1918 гг., появилась в публикации П. Хороших «Научно-литературное наследство М. Н. Богданова» вместе с библиографией, включающей 12 статей о нем: Статьи и заметки о М. Н. Богданове. Обе эти библиографии были опубликованы в журнале «Бурятиеведение». Верхнеудинск, 1926. № 2. Недоступной оказалась для меня статья П. Данбинова (Солбонэ Туя). Биография М. Н. Богданова // Голос Бурят-Монголии. 1920. (Здесь Р. Рупен допускает неточность: правильное название этой газеты «Голос бурят-монгола». - прим, пер)
9. Жамцарано Ц. О правосознании бурят // Сибирские вопросы СПб., 1906. № 2. С. 184. Отрывок из статьи Жамцарано, который цитирует Рупен, расположен на с. 171, а не 184, как ошибочно указано в статье. - прим. пер.
10. Обычно использовал псевдонимы «Б. М.», «М. Братский» или «Галсан Цэренов»; большинство политических статей Богданова (как большинство статей Жамцарано) появилось в журналах «Сибирь и «Сибирские вопросы». Практически все эти статьи были опубликованы в 1905-1915 гг.
11. Очерки истории бурят-монгольского народа. Верхнеудинск. 1926.
12. Биография Жамцарано, которую я подготовил, почти готова публикации. Смотри также: Вальтер Коларц. Народы Советского Дальнего Востока. Лондон, 1954. С. 139-149; Рупен. Советский исторический роман о Монголии // Far Eastern Quarterly. Август 1955. № 14 С. 553-557; Жамцарано (Библиография) // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1956. № 19.
13. Что касается деталей этою периода, то смотри: Рупен. Монгольский национализм. 1900-1919 п. (рукопись). Вашингтонский университет, 1954. 399 с.
14. Ринчино Э.-Д. Бурят-монголы Восточной Сибири // Жизнь национальностей. 1921. 28 мая и 11 июня.
15. Полный текст на русском языке имеется в статье А. Калашникова «У истоков Монгольской революции» // Хозяйство Монголии. 1928. Май - июнь (№ 10. С. 65-68), а также (хотя здесь Жамцарано не упоминается как автор) в книге X. Чойбалсана «Краткий очерк истории Монгольской народной революции» / Пер. с монг. М., 1952. С. 41-43.
16. Третий съезд Монгольской народной партии. Урга, пер. Ф. Эттри (неизданная рукопись). Все ссылки на выступления делегатов на III съезде партии и I Великом Хурале 1924 г. взяты из рукописи Ф. Эттри, хранящейся в Гуверовской библиотеке Станфордского университета.
17. Иши-Доржи. Die heuting Mongolei. Культурное строительство в Монголии // Остойропа. 1929. С. 408-409; О Иши-Доржи смотри статью С. Вольфа: Монгольские делегации в Западной Европе // Журнал Королевского Среднеазиатского общества. 1946, янв. С. 80, 86-87, 91.
18. Ринчино. К вопросу о национальном самоопределении Монголии в связи с задачами китайской революции // Революционный Восток. 1927. № 2. С. 65-78. В целом вся структура пан-монголизма была подвергнута острой критике в ответе Ринчино, написанном другим бурятом Жамбалоном: «Как не следует ставить вопрос о национальном самоопределении Монголии». (По поводу статьи тов. Ринчино) // Революционный Восток 1928. № 3. С. 235-240.
19. Важным источником информации об ном выдающемся бурятском деятеле является статья Л. Б-на (Берлин Л.) «Хамбо Агван Доржиев». (К борьбе Тибета за независимость) // Новый Восток. 1923 № 3. С. 139-156. Смотри также работы Н. Поппе (прим. 1) и книгу И. Коростовца «От Чингис-хана до советской республики». Берлин 1926. С. 207-210.
20. Поистине поразительный крик возмущения охватил русскую столицу при этой вести: буддийский храм в христианском городе! Но благодаря влиятельным университетским друзьям Доржиева и решительной поддержке князя Э. Ухтомского эту временную истерию уда. лось преодолеть и храм был построен. Когда позднее, в 1930-е гг Доржиев был выслан коммунистами в Ленинград, он большую часть времени проводил в этом храме. Относительно этого храма и другщ аспектов буддизма в России смотри статью В. А. Ункрига «Aus den letzten Jahrzehate des Lamaismus in Russland» // Zeitschrift fur Buddhismus und verwandte Gebiete. 1926. № 7. P. 135-151.
21. Вся эта история закончилась позорно, когда китайский гapнизон в Кяхте захватил семеновскую «бригаду» в январе 1920 г. Нэй-сэ-гэгэн и 12 армейских командиров были немедленно расстреляны китайцами, а 200 остальных пленных были отправлены в Ургу на принудительные работы. Бурятские интеллигенты, подобно Ринчино и Жамцарано, не принимали никакого участия в движении Нэйсэ-гэгэна. См. статью А. Калашникова «У истоков Монгольской революции» и указ. соч. И. Коростовца, с. 294-295; статью анонимного автора «К событиям в Монголии» // Русское обозрение. Пекин, 1921. № 1-2.
22. Walter Heissig. Das Gelbe Vorfeld: Die Mobilisiezung der chinesishen Aussenlander. Berlin, 1941; Paul V. Hyer. Japaner und Lamapriester // Zeitschrift fur Geopolitik. 1954. XXV. P. 474-479; Hyer Ламаистский буддизм и японская политика в Монголии (неопубликованная диссертация). Калифорнийский университет, Беркли, 1953.
23. Когда Жамцарано путешествовал по Внутренней Монголии в 1909 и 1910 гг., местные монголы принимали его за русского: «Русский, который прекрасно говорит по-монгольски; на прекрасной лошади с прекрасным седлом европейского изготовления... и он проявлял повышенный интерес ко всему, что касалось культа Чингис-хана» - Письмо автору от преподобного отца Антуана Мостэрта.
24. И. Майский писал: «...Монголы признавали культурное превосходство бурят и знали, что они не могут обойтись без них, но они не любили бурят, считая их предателями исторического наследия монгольской расы, которые попали под власть чужеземных влияний. Возможно и даже вероятно, что в своей неприязни к бурятам монгольская ламаистская церковь проповедовала плохо скрываемую ненависть к отношению к ним, инстинктивно чувствуя, что европейская культура, проводниками которой были буряты, несли с собой величайшую опасность их coбcтвенному господству» // Современная Монголия. Иркутск, 1921. С. 94 Профессор Поппе из своего личного опыта подтверждает сильную апатию халхасцев к бурятам.
25. Что касается Бадмаева, смотри книгу В. П. Семенникова «За кулисами царизма» // Архив тибетского врача Бадмаева. Л.. 1925; Романов Б. А. Россия в Маньчжурии (1892 - 1906 гг.) / Пер. с русск. С В. Джонс. Ann Arbor. 1952. P. 46; Коросювец И. Я. Указ. соч. С 1Н6. Мартин Килкойн из Вашингтонского университета просил меня обрати i ь внимание на примечания, касающиеся Бадмаева, в книге Рене Фулоп-Миллера «Распутин; Святой черт». Нью-Йорк, 1928. С. 125-129; и библиографию писем и докладных записок П. А. Бадмаева, с. 376-377.
26. Жамцарано Шарайд Ц. (Жамцарано). О том, как развивалось самосознание и правосознание сибирских инородцев-бурят // Право. 1905. № 48-49.
27. Коростовец И. Я. Указ. соч. С. 158: «Как руководителя моей газеты я упомяну бурят Жамцарано, образованного и работоспособного человека, который лучше всех понимает душу монголов». На с. 244 Коростовец заявляет: «Я не мот обойтись без бурят, поскольку они в течение долгого времени были посредниками между нами и монголами».
28 Значительная литература о Банзарове включает следующие публикации: Савельев Г С. О жизни и трудах Доржи Банзарова. СПб., 1855. С. 38; Кудрявцев Ф. А. Первый бурятский учёный Д. Банзаров (1822-1855 гг.) // История бурят-монгольского народа. М.; Л.. 1940. С. 232-240; Петров Л. А. Доржи Банзаров - первый бурятский учёный // Исторический журнал. 1944. № 10-11, Хадалов П. И. Бурятский учёный Доржи Банзаров М., 1952. С. 24.
29. Относительно Г. Гомбоева смотри статью П. П. Хороших Бурятский учёный Галсан Гомбоев» // Бурят неведение. 1927. № 3-4.
30. Чёрная вера, или шаманство у монголов и другие статьи Д. Банзарова / Ред. Г Н Потанин. СПб.. 1891. С. 129 Предисловие, написанное Потаниным включает список сочинений Банзарова (15 статей).
31.  В 1918 г.   Г Цыбиков опубликовал превосходный отчёт об этом путешествии, снабдив его прекрасными и редкими фотографиями. Предисловие включаем автобиографический очерк, из которого автор почерпнул мною информации. Цыбиков Г. Ц. Буддист-паломник v святынь Тибет (по дневникам, ведённым в 1899 – 1902 гг. ). Петроград, 1918. С. 472.
32 С'м. его статью «Монгольская письменность как орудие национальной культуры». Верхнеудинск, 1928. С. 17.
33. Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии в историческом, археологическом, лингвистическом и этнографическом acпектах, ею серийные публикации (издания) включаю! Протоколы и Известия (на русском языке) и Бюллетень (на французском языке).
34. Жамцарано перевёл на монгольский язык произведения Толстого, Роберта Льюиса Стивенсона, Жюль Верна, Джека Лондона и др.
35. Жамцарано Ц. Описание происхождения и быта дархатов, урянхайцев озера Хубсугул, дербетов, хотонов, баитов, ойратов. Улан-Батор, 1934. С. 216. Жамцарано также опубликовал книгу по географии (на мон. языке) в 1926 г. В. Ункриг замечает: «Относительно распространения современных астрономических знаний среди монголов, Жамцарано сделал первый опыт в этом отношении через публикацию иллюстрированной книги по географии. Почти половина этой книги, около 100 страниц, как я помню... имела дело с необыкновенными астрономическими явлениями». Unkrig W. A. Das Programm des Gelechrtcn Comites des Mongolischen Volksrepublik // M.S.OS. 1929. XXXII. P. 93.

На снимке. Бурят-монголы в Санкт-Петербурге. Начало ХХ века