Детская болезнь агрессии и лекарство от нее

Большие государства, да и небольшие тоже – порой подобны детям малым, для которых всегда есть повод напасть с кулаками на детей с другого двора или с другой песочницы. Начто я мирным был ребенком, но и мне нет-нет что-то внушало, что вон того мальца я должен треснуть обязательно!

Почему Америка напала на Вьетнам, Ирак, Югославию? Грузия на Абхазию? Пакистан на Индию? ХАМАС на Израиль? Только по этой непреложной для ребенка, у которого прорезались кулачки, причине – иных сколько не ищи, все будут слишком мелки для истребления других стран и людей.

Эта детская болезнь агрессии густо замешана на национализме – что у нас некогда старались всячески замылить: у преступности де нет национальности! Но толку-то? Национальная вражда, как тайная беременность, в итоге непременно должна чем-то разразится, аборт тут вероятен мало; значит, какой-то общий выход искать надо исходя из этой данности.

И мне по сему поводу на ум приходит история одной моей интернациональной дружбы, которую зажгла не общность, но полная противоположность в этом плане.

Мой друг-еврей Сергей живет сейчас в Америке, а свое время он стал единственным живым автором Малого театра, написав модную пьесу про нашего последнего царя, шедшую потом по всему миру. Меня с нее сразу стошнило из-за убившей всякую литературу конъюнктуры, и я сбежал из зала уже через 5 минут после начала – решив ответить своим более литературистым твореньем... А сблизило нас то, что мы с ним – один махровый сионист и русофоб, другой наоборот – недели не могли прожить без удовольствия погрызть за рюмкой друг друга, не стесняясь в выражениях. И когда он прилетал сюда уже из Штатов, первым делом звонил мне.

Познакомились мы еще в давней юности, о чем он вспоминал потом в таких словах: «Ты – высокий русский красавец, играл на рояле, девки на тебя как мухи липли. А я – жиденыш никому не нужный, глотал рядом слюни…» Окончив биофак, он стал работать в профильном НИИ, в душе мечтая как-то все же поквитаться со мной за свою ущербность. И так как даже убить меня – его проблему не решало, давай брать свой реванш путем мучительной работы над собой, которая в итоге и дала свои плоды.

Когда у нас попала в моду царская фамилия и посыпались статьи о ее последних днях, подробности которых еще были заперты в архиве, он решил сыграть на этой массовой волне. Придумал себе научную работу по генетике, для которой требовались чьи-то родовые данные на протяжении 200-т лет – лучше всего сберегшиеся в семье Романовых. Оформил через АН заявку и получил допуск к тому закрытому архиву. Скопировал там документы по царскому расстрелу, дневники, разбил это на реплики, вложил их в уста персонажей – и вышла жареная супердрама, главную роль в которой сыграл сам Юрий Соломин.

Это сделало его на время первым нашим драматургом, о чем он ржал цинично и злорадно: «Я этих классиков штук десять обошел, все слали меня в попу с моей пьесой. А когда она пошла в Малом, оборвали телефон: «Сергей, вы, как мастер жанра, не могли бы подсказать…» Какой я мастер, я хитрый еврей!.. Жалкие, ничтожные классики!»

На этой пьесе он заработал «одну маленькую кучу денег» – а главное, из прежнего, болезненно зажатого в себе заморыша окончательно произошел в самоуверенного негодяя. Когда мы с ним, спустя какой-то перерыв, вновь встретились, он через пару слов спросил: «У тебя записная книжка с собой? Дашь телефоны твоих барышень?»

Как оказалось, он вывел твердое, как «правило буравчика», правило 50-го звонка: «Беру у всех знакомых телефоны и звоню по алфавиту: «Это Сергей такой-то, драматург. Сразу скажу: не больно юн и красив, но могу позвать на свой спектакль и поддержать приличный разговор». 49 – мимо, 50-я клюет!»

Жил он вдвоем с мамой, которая так обожала его, что больше всего на свете боялась, что он женится и тем порвет с ней. Когда он приводил к себе новую девушку, мама, подав рюмашки и закуску в его комнату, деликатно закрывалась до утра в своей, чтобы не мешать его амурам. Но стоило какой-то зачастить, менялась напрочь: «А не пора ли девушке домой?» – «Мама, поимей совесть!» – «А девушка не хочет совесть поиметь?»

И когда он сошелся с очень милой девушкой Лариской, замучила его такой примочкой: «Сирожа, я на тебя дивлюсь! У ней неприличный даже для еврейки шнобель!» Аж он давай пытать меня: «Ну скажи честно, как знаток, у нее большой нос?» – «Да я-то тут при чем? Не мне в кровать ложиться с ней! Тебя самого на нее тянет или нет?» – «Но мама привязалась к ее носу!» – «Какая мама, ты же классик, идешь на одной сцене с Островским и Шекспиром!» – «Шекспир лежит на полке и молчит, а мама повторяет это 18 раз на день!..»

В середине 90-х он решил эмигрировать от нас на более дойный для ему подобных Запад, для чего придумал еще правило – 500-го письма. Стал через почту своего института слать по всему миру такие письма, в день по три: «Как еврей, живущий впроголодь, испытываю жестокое моральное и физическое давление антисемитов. Мне не дают заниматься научной работой, не платят по три месяца зарплату, и сама моя жизнь под угрозой… Не оставьте без внимания этот крик о помощи!..»

– 500 таких отошлю, пятисотое сработает!

– А врать не стыдно?

– А где я вру? Зарплату по три месяца не платят, наукой заниматься не дают, на улицу выйти страшно!

– Но так у нас у всех!

– Пусть все и пишут за себя, а я за себя пишу!

– А антисемитизм? Тебя, пархатого еврея, в нашем главном театре поставили рядом с Шекспиром и Островским!

– Это только исключение, которое доказывает правило! Мой лучший друг – антисемит!

– И после этого ты хочешь, чтобы вас не ненавидели?

– Это у вас, русских, ненависть к евреям! А знаешь, как в других странах откликаются? Я получаю пачками ответы из Франции, Германии, Америки: «Увы, не можем принять Вас на работу с предоставлением жилья. Но Ваше письмо нас так тронуло, что мы переслали его еще туда-то и туда-то».

– Ну просто жулик на доверии!.. А кстати, почему не свалишь в Израиль? Там-то тебя точно примут!

– Оттуда мне пришло уже 12 приглашений. Но после моей мамы, к которой у меня как-никак сыновья любовь, жить среди евреев, к которым у меня таких чувств нет, я не готов ни за какие деньги.

Наконец он получил-таки приглашение из США – и, кинув свою Лариску в самом неопределенном положении, отбыл туда на поиск других, более голливудистых подруг.

Через год прилетает, радостно рассказывает про свою новую зарплату, квартиру, машину, возможность летать на выходные в интересные места… Показывает свой американский фотоальбом типа дембельского – где рядом с ним мелькает то и дело какая-то толстуха с неприятной мордой. «А это кто такая?»

И тогда он выдает уже печальную часть дела. В Америке так просто, как у нас, бабу не склеить. Только попытка познакомиться на улице – половое преступление и тюрьма. Есть проститутки, но с ними тоже сразу два риска. Настоящая шалава может свести за угол, где ее сутенер лишит тебя бумажника и часов; но еще хуже подстава с переодетой полицейской: только тронул ее за руку – тюрьма. И пришлось, за неимением иного, спароваться с этой каракатицей из его института…

Тут я от всей души, со всем своим злорадством давай ржать: у нас, где бескорыстных баб полно, где одна Лариска чего стоила, тебе плохо было! Вот тебе и кара, вот где настоящий антисемитизм: заставить гордого собой еврея сношать такую тварь!

Он не обиделся – мы уж привыкли всяко уедать друг дружку; поведал про еще одну напасть. По своей оставшейся от бывшей родины привычке он рассказал на работе пару анекдотов про Америку, а на другой день там в туалете прорвало трубу. И его вызывает директор института: не вы ли, Сергей, к этому причастны? Он обалдел: при чем здесь я? Ну вы же рассказывали анекдоты таким-то сослуживцам! «Твари! Они стучат там все на всех!» – «Так возвращайся!»

Но он как-то туманно отвечал, что у него уже другие планы.

В итоге вывез туда смачную Лариску, великодушно простившую ему его предательство, женился на ней – но на четвертом месяце беременности ее оттуда выперли взашей. Она здесь родила, и его мама с покаянными слезами затащила ее с внуком под свое чадолюбивое крыло. Сергей же стал прилетать к ним раз в полгода – по вахтовому, как смеялся, методу: там зарабатываю, здесь пестую ребенка и жену. Но через сколько-то еще лет смог там их прописать, родил еще двух деток, туда же перевез и маму, перестав в последние годы и вовсе залетать сюда.

Зачем он кинул родину, одарившую его молниеносной славой и красавицей-женой на 15 лет младше него?

– Справедливый гнев русского народа против моих, увы, сородичей из олигархов не гарантирует мне с моей семьей уверенности в будущем. А вдруг вы, русские, когда-то поумнеете и передушите всех нас – бывало же уже такое!

– А вдруг американцы поумнеют?

– Это исключено.

Из наших с ним застольных споров я привел, и то с купюрами, лишь самые пристойные места. За другие, начинавшиеся со слов: «Вы, русские… А вы, евреи…» – нас обоих было хоть сажать «за разжигание». Но мы впрямь были близкими друзьями, дружили семьями, умильно наблюдая, как дружно возились наши детки, пока мы хаяли друг друга на чем свет стоит.

Я думаю, основу этой странной дружбы составила полная взаимная искренность при обсуждении шедших вразрез мнений и устоев. Блаженство быть самим собой друг перед другом, не стесняясь от души болтать про все, что на душе ни есть. Поэтому наши брейн-ринги никогда не оставляли по себе никаких скверных, подколодных ощущений. Как в честном боксе: противники бьются насмерть – но до известной черты; звучит гонг, они опускают кулаки и братски обнимаются. Выигрывает в итоге спорт, тяга к физическому и моральному совершенствованию.

Вот то же самое я бы внес и во все межнациональные конфликты. Нечего скрывать их и нагнаивать под покровом всякой лжи; лучше биться откровенно, не пряча под фальшивыми улыбками кистень в кармане. Ибо фальшиво натянутая улыбка – первый шаг к тому кистеню; и напротив, откровенный, до известного предела, бой – лучшее средство примирения. Бить только интеллектом, а не в морду; не обижаться, что другие не похожи на тебя – и считать всякий конфликт поводом не для взаимоистребления, а для отточки своих достоинств путем повышенной работы над собой.

И тогда на самой ярой и булькающей, как вулкан, национальной почве можно было б спорить всласть, до посинения, не гробя при этом, но даже обогащая походя друг дружку – как в моем с другом-антиподом случае. Главное – не врать себе и другим, ибо вранье – это такой токсин, который выводится из организма очень плохо, разлагая его очень хорошо. Ну и, еще раз повторю, видеть свой выигрыш не в сокрушении любой ценой ненавистного другого, а в предельном, трудами праведными, возвышении любимого себя.