Просто Сашка

Всё началось даже не с того, что Тимка запостил сторис. А с того, как я его лайкнула — и пальцы вдруг стали липкими от пота. Не от страха. От предчувствия.

Он выложил скейт. Ракурс сверху, кроссовки в кадре. Не нас. Не той вписки, где мы наконец остались одни в комнате, и его дыхание пахло колой, а моя кожа помнила его пальцы ещё час после того, как мы вышли.

Я лайкнула. Как все.

А потом Санек из параллели, вечно ходящий в худи и изображающий пресыщенного пофигиста, бросил в общий чат:

— Тим, ты чё, опять с этой Сашей своей? Ты её в паблик хоть выводил, или она только на вписках существует?

Чат завис. Всего на секунду. Потом посыпались смешочки. Не злые. Будничные. Как констатация факта: «А, ну да, бывает».

У меня в груди стало горячо и колко. Будто я вдохнула не воздух, а газировку, и она застряла где-то под рёбрами.

И тут Тимка написал.

«Бро, не гони, это просто Сашка».

---

Два слова.

Я перечитывала их раз десять. Сидела на кровати, сжимая телефон, и смотрела, как экран тускнеет, потом загорается снова от нового сообщения в чате, но я уже ничего не видела.

«Просто Сашка».

Вспомнила его руки в парке. Как он накинул на меня свою худи, потому что я замёрзла, а сам остался в футболке и делал вид, что ему норм. Как мы делили пачку чипсов, и он отдал мне последнюю, самую хрустящую. Как он шептал в темноте подъезда: «Ты — моя отрада».

Всё это было. Я не придумала.

Но эти два слова в чате были реальнее.

И почему-то именно тогда, в этот момент, я вдруг остро, почти до рези в пальцах, осознала: всё, что было между нами — оно всегда было только там. В темноте. В авто. На вписках, где никто не видит. Он брал меня за руку, когда мы оставались одни, и отпускал, стоило кому-то войти.

Я была его тайной. Его сладкой, тёплой, доступной тайной.

А я хотела быть явью.

---

Я стёрла наш совместный пост — ту самую фотку, где его рука лежит у меня на колене в машине его отца, и все ставили сердечки. Вышла из общего чата. Перестала отвечать.

Тимка слал мемы. Потом вопросики. Потом скинул голосовое: «Саш, ты чё?»

Я слушала его голос, и в нём было недоумение. Обиды — нет. Он просто не понимал, почему вдруг «просто Сашка» перестала быть доступной.

Я не ответила.

---

Через неделю была тусовка у Леры на даче. Вся наша компашка.

Я долго собиралась. Не чтобы понравиться — чтобы перестать быть невидимой.

Надела не свои привычные оверсайз-худи, где можно спрятаться с головой. И не шортики с разноцветными дурацкими надписями «TikTok», в которых я похожа на пятиклассницу.

Я надела платье.

Летнее, тонкое, до колен. Оно весило, наверное, грамм двести. Когда я вдохнула перед зеркалом, ткань скользнула по бёдрам, как вода. Я вдруг почувствовала себя… другой. Не лучше. Не красивее. А — заметной.

Я выпрямила волосы. Помада — яркая, стойкая. Та самая, которая не стирается. Я провела ею по губам медленно, чувствуя, как холодный воск ложится идеальной линией. Как маленькая броня.

Духи — цветочные, с горьковатой шоколадной нотой. Сладкие, но с горчинкой, как послевкусие чего-то запретного.

Я посмотрела на себя в зеркало в последний раз.

— Ну здравствуй, — сказала тихо. — Новая Саша.

---

На даче было шумно. Мангал, музыка, смех.

Я зашла — и сразу увидела его.

Тимка стоял у мангала с банкой колы. Сначала просто скользнул взглядом по толпе, потом — замер. Прямо с банкой у губ, и рука зависла.

Я прошла мимо, будто не заметила.

Поздоровалась с Лерой, громко засмеялась, поправила волосы. Чувствовала спиной его взгляд — горячий, растерянный, жадный.

Весь вечер он ходил за мной. Как привязанный.

— Саш, давай поговорим.
— Саш, ты чего игноришь?

Я улыбалась, отвечала что-то нейтральное — и уходила. Танцевала. Смеялась с девчонками. Пила коктейль из пластикового стаканчика и чувствовала, как лёд тает на языке.

Я была видима.

И это пьянило сильнее любого коктейля.

---

Когда все пошли гулять к озеру, уже смеркалось. Фонари горели через один, тропинка уходила вниз, и кто-то включил музыку на колонке.

Тимка догнал меня у калитки. Схватил за руку.

— Всё, я не могу! — выпалил он, и голос у него срывался. — Что случилось? Я что сделал?

Я выдернула руку.

Посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно. Без истерики.

— Ничего не сделал, Тим. Всё как обычно. Я — «просто Саша». Ну вот и… окей. Пусть так и будет.

Сказала — и сама удивилась, как ровно звучит голос.

Развернулась, чтобы уйти.

И вдруг почувствовала, как его ладонь не хватает, не сжимает — вкладывается в мою. Осторожно. Будто он боялся, что я рассыплюсь.

Я замерла.

Он развернул меня лицом к тропинке, где шли все — Лера, Санёк, вся толпа, — и повёл за собой. Намеренно. Чётко.

Не прятал.

Он шёл, держа меня за руку, крепко, до боли в костяшках. Но не больно — надёжно. Будто боялся, что я испарюсь, растворюсь в этом тёплом вечернем воздухе, если ослабит хватку.

Санёк, увидев нас, присвистнул:

— О, Тим, выгулял таки!

Тимка не огрызнулся. Он просто послал ему воздушный поцелуй, глядя прямо на меня, и улыбнулся — той самой улыбкой, из парка, из-под грозы.

У меня перехватило дыхание.

---

Мы дошли до самого конца причала. Там было тихо. Вода плескалась о сваи, луна разлилась по ней жидким серебром.

Он остановился. Всё ещё держал мою руку.

— Ты не «просто», — сказал он тихо, но очень чётко. — Ты — та, с которой я иду. Понимаешь? Вот так. У всех на виду. Никогда, слышишь, никогда больше не будет по-другому. Я ошибся в чате. Ужасно ошибся.

Я молчала.

Смотрела на наши сплетённые пальцы. На его лицо — без маски пофигизма, без привычной ленивой полуулыбки. Серьёзное. Почти взрослое.

— И платье… — он кашлянул, провёл свободной рукой по затылку. — Ты в нём просто… боже.

Я улыбнулась. Наконец-то.

— А шортики с «TikTok» надоели, — сказала я.

— Не, — он покачал головой, и в глазах зажглась та самая искра. — В них ты тоже огонь. Просто… теперь я хочу, чтобы все видели, с кем я.

И он не поцеловал меня. Не сразу.

Он просто поднял нашу сплетённую руку и легонько прикоснулся губами к моим костяшкам.

Это было громче тысячи поцелуев в темноте.

---

Мы ушли с причала не сразу. Сначала долго стояли, слушая, как вода лижет дерево. Потом он всё-таки поцеловал мои пальцы — уже смелее, с лёгким укусом, от которого по руке побежали мурашки и сосредоточились где-то глубоко в животе.

— Пойдём, Саша, — сказал он. Не спросил. Голос стал ниже, темнее, будто в нём растворился этот вечер.

Он повёл меня. Опять за руку. Но не к дому, где всё ещё грохотала музыка, а в обратную сторону, туда, где свет почти не доставал.

Старая беседка у леса. Все её обходили — не фонтан, не инстаграмно. Но здесь пахло мокрой корой, прелыми листьями и чем-то ещё — обещанием. Луна вышла из-за туч, залила всё молоком.

Он остановился. Развернул меня к себе. Отпустил мои пальцы — но только чтобы взять за талию. Двумя ладонями. Жёстко, жадно, но так, будто я была хрупкой, будто боялся сломать.

— Саша, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я идиот. Полный кринжовый идиот.

— Да, — шепнула я, и улыбка сама собой тронула губы. — Но теперь ты мой идиот.

Он рассмеялся. Тихим, сбивчивым смехом — и притянул меня к себе. Наши лбы соприкоснулись. Я закрыла глаза. Его дыхание пахло колой, мятой и им самим — тем особенным, мужским, что невозможно описать, но от чего внутри всё сворачивается в тугой, сладкий узел.

— Я так больше не могу, — прошептал он, и его губы скользнули по моей щеке. — Когда ты не отвечала… Это был самый жёсткий скам в моей жизни. Пустота.

— Хорошо, — выдохнула я.

Я засунула руки под его худи. Кожа на спине была горячей, чуть влажной. Я провела пальцами вдоль позвоночника, считая позвонки. Он вздрогнул, шумно втянул воздух.

Первый поцелуй был не такой, как раньше.

Раньше — торопливо, крадучись, «давай быстрее, пока никто не увидел». Сейчас — медленно. Изучающе. Он целовал меня так, будто учил заново. Губы, уголок рта, щёки, веки. Каждое прикосновение пульсировало смыслом: «Ты не просто. Ты — это ты».

— Помада, — выдохнул он, отрываясь на секунду, и провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Стойкая?

— Ага, — кивнула я, чувствуя, как его палец давит чуть сильнее, чуть слаще. — Чтобы все видели следы.

И снова накрыл мой рот своим — уже глубже, настойчивей, голодней. Наши языки переплелись. Он застонал. Глухо, гортанно.

Я обвила его шею, запустила пальцы в волосы. Они были мягкие, чуть влажные у висков. Его руки скользнули с талии ниже, обхватили бёдра, приподняли меня — буквально на сантиметр, но я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Спиной я коснулась холодного дерева. Контраст — жар его тела спереди и ледяная гладь столба сзади — ударил в голову, разлился по животу горячей волной.

— Тим, — вырвалось у меня.

Он целовал мою шею. Я запрокинула голову, и луна качнулась где-то над беседкой. Его губы двинулись ниже, к ключице, оставляя влажный, пульсирующий след. Пальцы скользнули по бокам, нащупали бегунок молнии.

— Можно? — спросил он.

В этом «можно» было столько сдерживаемой силы, столько уважения — и такого откровенного, почти болезненного желания, — что у меня перехватило дыхание.

Я молча взяла его руку и сама повела застёжку вниз.

Шипение молнии прозвучало оглушительно. Платье съехало с плеч, упало на талию, открывая топ. Воздух коснулся кожи — прохладный, ночной. Я стояла перед ним полураздетая, и впервые в жизни это было не вызовом, не игрой, не способом удержать.

Это было откровение.

— Боже, — выдохнул он.

Его взгляд — благоговейный, жадный, растерянный — обжёг сильнее любого прикосновения. Он обнял меня за спину, прижал к себе так крепко, что я почувствовала каждую мышцу его груди, каждый жёсткий край джинсов.

Он опустился на колени.

---

Прямо на жёсткие, холодные доски беседки, даже не поморщившись. Сейчас ему было всё равно на сырость, на грязь, на то, что джинсы промокнут насквозь. Он смотрел на меня снизу вверх — и в этом взгляде не было ни привычной лени, ни пошлого блеска. Только благоговение. Только голод. Только обещание.

— Тим… — выдохнула я, и это прозвучало почти испуганно.

— Тш-ш, — прошептал он, проводя ладонями от моих коленей вверх, к бёдрам. — Я осторожно. Я всё сделаю… хорошо.

Я подняла руки, помогая ему. Ткань перелетела через голову, и на секунду я ослепла — а когда открыла глаза, он смотрел на меня так, будто я была не просто девчонкой в дешёвом топе из масс-маркета, а богиней, сошедшей с полотна старых мастеров.

— Боже, — выдохнул он. — Саша…

Я смутилась. Сама не знала, куда деть руки. Но он мягко взял их, поцеловал пальцы — по одному, каждый суставчик — и прижал мои ладони к своей груди. Чувствуй. Я здесь.

— И это… — его пальцы коснулись застёжки топика. — Можно?

Я снова кивнула.

Он расстегнул её с первого раза. Не дрогнув. Ткань скользнула вниз, и я осталась перед ним полуобнажённой, в одних трусиках.

Он не дышал. Просто смотрел, и его взгляд был тяжелее любых прикосновений.

— Ты такая… — начал он и осёкся. — У меня слов нет. Совсем.

Я не выдержала. Сама потянулась к нему, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Он уткнулся лицом мне в живот, шумно выдохнул, прижался губами к коже — чуть выше резинки трусиков.

— Я тебя… — прошептал он куда-то в складку у пупка, и фраза повисла в воздухе, не законченная, не озвученная до конца. Но я и так всё поняла.

---

Он целовал мой живот. Медленно, почти ритуально. Каждый сантиметр — губы находили новую точку и замирали на секунду, будто запоминая. Я стояла, вцепившись пальцами в его плечи, и боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент.

Потом его пальцы скользнули к резинке трусиков.

— Можно? — спросил он снова, и в этом «можно» было столько трепета, что у меня сдавило горло.

Вместо ответа я двинулась бёдрами, помогая ему. Он стянул ткань медленно, очень медленно, касаясь губами каждого открывающегося участка кожи. Сначала тазовая косточка — острая, выступающая. Потом внутренняя сторона бедра — самая нежная, самая чувствительная.

Я почти перестала дышать.

— Поставь ногу сюда, — шепнул он, касаясь пальцами скамьи рядом со мной. — Так мне будет удобнее.

Я послушалась. Подняла ногу, поставила стопу на деревянное сиденье, открываясь ему ещё больше, полностью. В этой позе не было ни стыда, ни игры — только доверие. Только желание быть с ним до конца.

Он замер на секунду, глядя на меня. В темноте его глаза блестели — от луны, от влажности, от того, что словами не назвать.

— Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая.

И опустил голову.

---

Первое прикосновение его губ было почти невесомым — как пробуждение утром, когда ещё не открыла глаза, но уже знаешь, что сегодня случится что-то хорошее. Я вздрогнула, вцепилась в его плечи, но он не остановился.

Он был… нет, не нежным. Нежное — это про что-то поверхностное. Он был внимательным. Каждое движение — будто он читал мои ощущения кончиком языка, угадывал, где нужно чуть сильнее, где — замереть, где — провести дорожку из поцелуев, от которой внутри взрываются маленькие звёзды.

Я слышала своё дыхание. Оно стало громким, прерывистым, чужим. Мир сузился до темноты беседки, до его тёмной макушки у меня между ног, до влажного, настойчивого ритма, который он задавал.

— Тим, — выдохнула я, и это прозвучало почти как молитва.

Он поднял голову на секунду. Губы блестели, дыхание сбилось.

— Всё хорошо? — спросил он. — Не останавливаться?

Я мотнула головой. Нет. Нет, только не останавливайся. Пожалуйста.

Он улыбнулся — той самой, тёплой, сбитой с толку улыбкой — и снова вернулся к тому, что делал.

---

Внутри меня росло напряжение. Оно поднималось медленно, как вода в весенней реке — сначала у самого дна, потом выше, захватывая живот, грудь, горло. Я пыталась дышать ровно, но с каждым его движением воздух застревал где-то в трахее, не желая проходить дальше.

Я сжала его плечи сильнее. Ногти — короткие, без маникюра — наверняка оставили следы даже через плотную ткань худи. Но он не жаловался. Наоборот, будто подбадривая, он положил одну руку мне на ягодицу, придерживая, а другую — на внутреннюю сторону бедра, поглаживая большим пальцем нежную кожу.

Это было слишком. И одновременно это было в самый раз.

Я закусила губу, пытаясь сдержать стон, но когда он сделал то самое движение — чуть глубже, чуть быстрее, чуть настойчивее — я выгнулась дугой, вцепившись свободной рукой в его волосы.

— Тише, тише, — выдохнул он, не останавливаясь. — Я здесь.

Волна накрыла меня неожиданно. Не как цунами — как тёплое, глубокое течение, которое подхватило и понесло, растворяя каждую клетку тела в сладкой, тягучей истоме. Я не закричала. Я просто выдохнула — длинно, дрожаще, на грани стона и всхлипа, — и обмякла.

Он не убрал голову. Оставался там, пока последние судороги удовольствия не стихли, пока моё дыхание не выровнялось, пока я не перестала дрожать. Целовал — уже легче, почти невесомо — внутреннюю сторону бедра, колено, щиколотку.

Потом поднялся.

Медленно, всё ещё глядя на меня — снизу вверх, и в этом взгляде было всё. Вина. Нежность. Гордость. Обещание.

Он поцеловал меня. Глубоко, влажно, оставляя на моих губах привкус — мой собственный, солоноватый и пряный. Как напоминание.

Обхватив моё лицо ладонями, он большими пальцами провёл по скулам, стирая несуществующие слёзы.

— Ты как? — спросил он. — В порядке?

Я не могла говорить. Я просто кивнула и притянула его к себе за шею, уткнувшись носом в его ключицу. Он пах потом, лесом и мной. Этот запах — наш, общий — заполнил лёгкие, и я вдруг поняла, что именно так пахнет счастье.

Он целовал мои волосы. Висок. Висок. Краешек уха.

— Я тебя не заслуживаю, — прошептал он куда-то в макушку.

Я зарылась лицом в его худи.

— Заслуживаешь, — глухо сказала я. — Ты просто не знал, как надо. Теперь знаешь.

Он замер. Потом тихо, счастливо рассмеялся.

— Теперь знаю, — повторил он. — Спасибо, что научила.

---

Мы какое-то время стояли так, обнявшись. Он гладил меня по спине — медленно, успокаивающе, будто боялся, что я рассыплюсь, стоит ему убрать руки. Потом помог надеть бельё, застегнул топ, поправил лямки. Застегнул молнию на платье — аккуратно, стараясь не защемить кожу. Пальцы у него всё ещё слегка дрожали.

— Значит, так, — сказал он наконец. Губы шевелились у моего виска. — Завтра. Я иду к тебе домой. Знакомиться с родителями. Нормально, с цветами. Потом мы идём в торговый центр. Гулять. Куда хочешь. И я буду держать тебя за руку. Всегда.

Он отстранился, взял моё лицо в ладони, заглянул в глаза.

— Со мной и моей девушкой.

Это слово — «девушкой» — прозвучало не как ярлык в чате.

Это звучало как статус.

Как обещание. Как клятва.

Как самая честная правда, которую он когда-либо говорил.

---

Мы пошли обратно к свету.

Рука в руке. Его пальцы — сплетённые с моими. Крепко. Надёжно. Не прячась.

И я вдруг поняла: всё, что случилось в беседке — это было не про интим. И даже не про прощение.

Это было про то, что он наконец перестал меня прятать.

А я — позволила себе быть найденной.

---

— Тим, — позвала я тихо.

Он повернулся.

— Я тоже тебя, — сказала я. — В смысле… ты понял.

Он понял.