Ну вот я и вернулся

Вернулся — и сразу почувствовал: что то не так. Вроде всё на месте — те же облупленные перила на лестнице, тот же запах подвальной сырости, тот же кот Васька, лениво потягивающийся у подъезда в доме барачного типа. Но в воздухе витало нечто неуловимое, будто кто то переставил мебель в твоей собственной жизни, пока тебя не было.
Поднялся на третий этаж. Дверь приоткрыта. Из квартиры доносится звон посуды и бодрый голос тёти Люси:
— А я говорю — надо было брать зелёные! Красные — это провал, гарантирую.
— Тёть Лю, — вздохнул я, переступая порог, — вы хоть раз в жизни видели зелёные банки для компота?
Она обернулась, всплеснула руками:
— Серёжка! Вернулся! А мы уж думали — сбежал навсегда.
«Мы» — это тётя Люся и соседка снизу, баба Валя, обе в фартуках, обе с закатанными рукавами, обе с видом полководцев после битвы. На столе — горы яблок, миски с сахаром, кастрюли. В углу — штабель банок, как артиллерийские снаряды.
— Ну что смотришь? — баба Валя ткнула меня в бок. — Помогай. Компот не сам себя закатает.
Я вздохнул. Возвращаться — это, оказывается, не просто переступить порог. Это — сразу впрягаться в то, от чего бежал.
— А где мама? — спросил я, берясь за банку.
— В поликлинике, — махнула рукой тётя Люся. — У неё теперь новый девиз: «Надо проверить всё, пока не поздно». Представляешь, вчера заставила меня измерить давление. Я ей говорю — у меня давление как у космонавта! А она: «Это вы, Любовь Ивановна, просто давно не мерили».
Я хмыкнул. Мама всегда была такой — тревожной, заботливой, вечно ищущей невидимые болезни. Наверное, это у неё от отца, который умер слишком рано. Теперь она боялась за всех — за меня, за тётю Люсю, за бабу Валю, даже за кота Ваську.
— Держи крышку, — скомандовала баба Валя. — И не вздумай её погнуть. Эти крышки — на вес золота.
Я держал крышку, слушал, как булькает кипяток, как тётя Люся спорит с бабой Валей о пропорциях сахара, и думал: а что, собственно, я ожидал? Что вернусь — а тут тишина, покой, чашка чая и книга на подоконнике?
Нет. Возвращение — это всегда столкновение с тем, что не менялось. С тем, что ждёт тебя, как верный пёс у двери. С тем, что любит тебя настолько, что готово тут же загрузить делами.
— Всё, — сказала тётя Люся, ставя последнюю банку на стол. — Теперь можно и чаю. Ты как, Серёжка, голодный?
— Голодный, — признался я.
— Вот и хорошо. А то я пирог испекла. С яблоками. Как ты любишь.
И тут я понял: да, всё осталось прежним. Но, может, в этом и есть самое главное.
— Пирог — это хорошо, — сказал я, присаживаясь к столу. — Только ты, тётя Люся, не перетрудилась бы. Столько банок, столько дел…
Она махнула рукой, доставая из буфета чашки — те самые, с едва заметной трещинкой на краю, которые помнились мне с детства.
— А что мне ещё делать-то? Сидеть сложа руки? Нет уж. Пока ноги ходят, пока руки помнят — буду хлопотать. Да и приятно ведь: знаешь, что кому-то это нужно.
Я кивнул. В кухне пахло яблоками и тёплым тестом, и этот запах, казалось, пропитывал всё вокруг — стены, занавески, даже старый радиоприёмник на подоконнике.
Тётя Люся разлила чай, отрезала мне внушительный кусок пирога.
— Ешь. А то худой, как жердь. Город тебя не жалеет, вижу.
— Да нет, — улыбнулся я, — город как раз очень даже жалеет. Просто… не то это всё.
Она не стала расспрашивать. Налила себе чаю, села напротив, подперла подбородок ладонью.
— Помню, как ты маленьким был. Бегал тут, всё норовил банку с вареньем открыть. Я тебе: «Серёжка, не трожь, это на зиму!» А ты: «Тётя Лю, ну чуть-чуть!»
Я засмеялся.
— Было дело.
— Вот и сейчас ты такой же. Только вместо варенья — жизнь. Хочется всё сразу, да побольше.  А она, жизнь-то, не варенье. Не напасёшься.
Я откусил пирога. Сладкий, с лёгкой кислинкой — как раз как я любил.
— Зато есть что вспомнить.
— Это верно, — согласилась тётя Люся. — Только вспоминать — это потом. А пока — ешь пирог, пей чай. И не торопись никуда. Здесь тебя ждать будут.
Я посмотрел в её добрые, чуть усталые глаза и вдруг почувствовал, как напряжение, копившееся месяцами, потихоньку отпускает.
— Спасибо, тётя Люся.
Она лишь улыбнулась, подлила мне ещё чаю и включила радио. Зазвучала старая мелодия — та самая, под которую мы когда-то танцевали на семейных праздниках.
Мелодия плыла по кухне, обволакивая всё вокруг мягкой дымкой воспоминаний. Тётя Люся тихонько подпевала, покачивая головой в такт. Я отхлебнул чаю — он был именно такой, как надо: не слишком горячий, с лёгким привкусом мяты, которую она всегда добавляла «для души».
— А помнишь, — заговорила она, не глядя на меня, — как ты в третьем классе решил, что умеешь танцевать танго? Настал на праздник, встал посреди комнаты и давай выписывать фигуры. Только музыка была вальсовая.
Я расхохотался.
— Помню. Все тогда смотрели на меня как на сумасшедшего.
— Не как на сумасшедшего, — поправила тётя Люся, — а как на чудо. Ты ведь так искренне это делал. Ни капли стеснения.
Я помолчал, разглядывая узор на чашке.
— Сейчас так уже не смогу.
— Сможешь, — уверенно сказала она. — Просто тебе кажется, что нельзя выглядеть глупо. А на самом деле — можно. И даже нужно иногда. Жизнь без глупостей — как пирог без начинки.
Радио затрещало, мелодия сменилась голосом диктора. Тётя Люся потянулась выключить, но я остановил её:
— Пусть говорит. Так… уютнее.
Она улыбнулась, откинулась на спинку стула.
— Вот и хорошо. Сиди, слушай. А я пока посуду помою.
Я не стал возражать. Просто сидел, вслушивался в монотонный голос из радиоприёмника, в тихое позвякивание тарелок, в мерный стук дождя по подоконнику. Всё это сливалось в один непрерывный звук — звук дома.
Через какое то время тётя Люся вернулась, села напротив, подперев подбородок ладонью.
— Знаешь, что я подумала? — сказала она неожиданно. — Ты ведь не просто так приехал. Что то случилось.
Я вздохнул. Конечно, она заметила. Тётя Люся всегда видела больше, чем казалось.
— Ничего особенного. Просто… устал. От всего. От суеты, от людей, от самого себя.
Она кивнула, будто ожидала именно этого ответа.
— Ну и правильно, что приехал. Здесь можно отдохнуть. А потом — решать. Главное, не торопись.
За окном совсем стемнело. Дождь усилился, барабаня по крыше всё настойчивее. В кухне было тепло, пахло пирогом и чаем, и в этот момент мне показалось, что всё не так уж и плохо. Что, может быть, именно такие вечера — тихие, простые, без громких слов и великих открытий — и есть самое ценное.
— Тётя Люся, — сказал я, — а можно я у тебя немного поживу?
Она посмотрела на меня, улыбнулась и просто ответила:
— Конечно, можно.
И в этой простоте было что то удивительное. Никаких вопросов, никаких «а как же работа?», «а что скажут люди?». Только тёплый взгляд и чашка чая, которую она тут же поставила передо мной.
Я покрутил в руках ложку, разглядывая узор на скатерти — выцветшие ромашки, знакомые с детства. В голове всё ещё шумело от недавних событий, но здесь, в этом доме, шум понемногу затихал, словно волна, откатывающаяся от берега.
— Пирог с яблоками, — сказала тётя Люся, ставя на стол тарелку. — Ты ведь их всегда любил.
Я кивнул. Конечно, любил. И сейчас люблю. И, кажется, именно этот пирог — с чуть подгоревшей корочкой и кисло сладкой начинкой — был тем самым якорем, который удерживал меня от очередного рывка в неизвестность.
Мы сидели молча. Дождь за окном не утихал, но теперь он звучал как то по другому — не угрожающе, а убаюкивающе. Тётя Люся взяла вязанье, и спицы защёлкали в такт каплям.
— Знаешь, — наконец произнёс я, — я ведь думал, что всё рухнуло. Что дальше — только пустота.
Она подняла глаза, но ничего не сказала. Только кивнула, словно говоря: «Говори, я слушаю».
— А теперь сижу тут, ем твой пирог, и понимаю: может, это и есть то самое «дальше». Просто сидеть, есть пирог и слушать дождь.
Тётя Люся улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что то тёплое, почти материнское.
— Жизнь, — сказала она, не отрываясь от вязанья, — она ведь не в громких словах и не в великих свершениях. Она — вот в этом. В чашке чая, в яблочном пироге, в дожде за окном. В том, что ты можешь прийти и сказать: «Тётя Люся, можно я у тебя поживу?»
Я отпил чаю. Он был именно такой, как в детстве — не слишком горячий, с лёгким ароматом мяты. И вдруг осознал: возможно, всё действительно не так уж и плохо.
Я отпил чаю. Он был именно такой, как в детстве — не слишком горячий, с лёгким ароматом мяты. И вдруг осознал: возможно, всё действительно не так уж и плохо.
— Знаешь, — проговорил я, глядя, как дым от моей сигареты растворяется в тёплом воздухе кухни, — в городе всё время кажется, что ты куда то не успеваешь. Что жизнь проходит мимо, а ты только и делаешь, что бежишь за ней, как собака за трамваем.
Тётя Люся молча кивнула, не отрываясь от вязанья. Спицы в её руках мелькали с размеренной точностью, будто отсчитывали время — то самое, которое в городе вечно ускользало.
— А здесь… Здесь время будто остановилось. Или, может, я наконец то до него догнал.
Она подняла глаза, и в их глубине снова мелькнуло то самое, почти материнское тепло.
— Время, — сказала она, — оно как вода в реке. Можно плыть по течению, можно грести против, а можно просто сесть на берегу и смотреть, как оно течёт. Главное — не забыть, зачем ты здесь.
Я посмотрел в окно. Дождь стал тише, превратившись в едва заметную дымку, размывающую очертания старого сада. Вдалеке, за яблонями, проступила радуга — тонкая, почти нереальная, словно нарисованная детской рукой.
— Ты всегда знала, что сказать, — улыбнулся я.
— Да ничего я не знаю, — пожала плечами тётя Люся. — Просто жизнь, она ведь как вязанье. Нитка петляет, путается, иногда рвётся. Но если не бросать, в конце концов получится что то тёплое. Что то, что можно надеть и согреться.
Я допил чай, ощущая, как внутри разливается покой — такой редкий, почти забытый. В городе его не купишь ни за какие деньги, не выпросишь у судьбы. А здесь он был — в запахе мяты, в стуке спиц, в тихом шелесте дождя.
Я поставил чашку на стол, и звук получился неожиданно громким в этой уютной тишине. Тётя Люся даже не вздрогнула — привыкла к моим внезапным жестам. Она продолжала вязать, и спицы в её руках мелькали с размеренной точностью, будто отсчитывали время, которого здесь всегда хватало.
— Знаешь, — сказал я, подбирая слова, — в городе всё как то… не так. Там время — это деньги, а деньги — это нервы. Бежишь, хватаешь, упускаешь. А потом оглядываешься — и пусто.
За окном дождь усилился, капли стучали по крыше с монотонной настойчивостью. В печи потрескивали дрова, отбрасывая на стены причудливые тени.
— А помнишь, как я в детстве сюда приезжал? — спросил я неожиданно для себя. — Ты всегда встречала меня пирогами, а я нырял в этот дождь, как в океан.
— Помню, — улыбнулась тётя Люся. — Ты тогда говорил, что вырастешь и построишь дом прямо здесь, чтобы дождь был над головой, а не где то там, за горизонтом.
Я рассмеялся:
— Глупый был.
— Не глупый, — возразила она. — Просто честный. А честность — она как эта нитка: тонкая, но крепкая. Если не рвать её, не метаться, она выведет.
Я посмотрел на свои руки — они всё ещё хранили следы городской суеты: нервные, нетерпеливые движения, привычка сжимать что то в кулаке, будто боясь упустить. Здесь, в этом доме, они постепенно расслаблялись, словно учились заново быть собой.
— Может, я и вправду построю здесь  дом, — сказал я тихо. — Только теперь уже не от дождя прятаться, а чтобы… чтобы вот это всё — запах мяты, стук спиц, шелест дождя — было всегда рядом.
Тётя Люся ничего не ответила. Она просто кивнула, и спицы снова замелькали в её руках, продолжая своё неторопливое дело. А я сидел и думал, что, может быть, именно так и начинается возвращение — не с громких решений, а с тихого понимания: всё, что тебе нужно, уже есть. Просто надо перестать бежать. Не хотелось её обманывать. Это ведь, как обидеть ребёнка… Как ей сказать правду , зачем я вернулся из большого города…
Я покрутил в руках чашку с давно остывшим чаем. За окном медленно сгущались сумерки, и в их сероватой дымке дом тёти Люси казался ещё более уютным — и ещё более чужим для меня.
— В городе-то как? — поинтересовалась она спустя минуту. — Небось, шумно?
— Шумновато, — согласился я. — И суетно. Всё куда-то бегут…..
«Опять пустые слова... Слабые и ненужные…»
Тётя Люся улыбнулась краешком губ, но ничего не сказала. В её молчании не было осуждения — только тихое понимание. Будто она давно знала, что я вернусь. Что все мы рано или поздно возвращаемся туда, где нас ждут без лишних вопросов.
Я сделал глоток остывшего чая. Он был горьким, но в этой горечи было что-то успокаивающее — как напоминание о детстве, о летних вечерах на веранде, о неспешных разговорах ни о чём.
— Знаешь, тёть Люся, — начал я, подбирая слова, — я ведь не просто так вернулся. Там… там всё не то….
Она подняла на меня глаза — спокойные, почти бесстрастные.
— А здесь — то? — спросила она мягко.
Я задумался. Что я мог ей ответить? Что здесь — тишина, которую я так долго искал? Что здесь — люди, которые не требуют от тебя быть кем-то другим? Что здесь — дом, который я когда-то считал тюрьмой, а теперь вижу в нём единственное место, где можно, наконец выдохнуть? Всё это банально и не убедительно….
— Здесь — я, — сказал я наконец. — Настоящий.
Тётя Люся снова кивнула. Спицы замерли на мгновение, а потом вновь застучали: клик-клик, клик-клик.
— Это главное, — произнесла она тихо. — Остальное приложится.
И в этот момент я понял, что вернулся не просто в старый дом. Я вернулся к себе.
Я задумался о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад я был уверен: спасение — где то там, за горизонтом. В шумном городе, в гуле аэропортов, в бесконечной череде встреч и разговоров. В том, чтобы всё время куда то мчаться, доказывать, оправдывать ожидания.
А теперь сижу здесь, в протёртом кресле, слушаю, как тикают старые часы на стене — те самые, что когда то казались мне символом унылой неизменности. И понимаю: именно этот звук, этот ритм, это неторопливое «тик так, тик так» и есть то, чего я искал.
Тётя Люся молча подлила мне чаю. Чашка — та самая, с отбитым краешком, которую я помнил с детства.
— Ты похудел, — сказала она наконец. — И глаза… другие.
Я пожал плечами:
— Просто устал.
— Не только, — она покачала головой. — Ты будто… вернулся к себе. Как будто снял чужую маску.
Я хотел возразить — мол, никакой маски не было, просто жизнь такая, обстоятельства, время… Но слова застряли в горле. Потому что она была права.
За окном медленно опускались сумерки. В саду шелестели листья, где то вдалеке лаяла собака. Обычные звуки, привычные с детства. Но теперь они звучали иначе — как музыка, которую я наконец научился слышать.
— Знаешь, — я отставил чашку, — я всё думал, что должен найти какое то грандиозное объяснение своему возвращению. Что то весомое, убедительное. А его нет.
Тётя Люся улыбнулась:
— И не надо. Жизнь редко укладывается в красивые фразы.
Я кивнул. В этот момент зазвонил телефон — экран высветил имя старого приятеля из города. Я посмотрел на тётю Люсю. Она лишь слегка приподняла брови, словно говоря: «Решай сам».
Я нажал «отклонить».
— Вот и всё, — сказал я, откладывая телефон. — Теперь я здесь. Насовсем.
Спицы тёти Люси замерли на секунду, а потом вновь застучали: клик клик, клик клик. Этот звук теперь казался мне лучшим подтверждением того, что я наконец дома.
Тётя Люся отложила вязание, потянулась к чайнику.
— Ещё по чашечке? — спросила она, не дожидаясь ответа. — Чай то у нас теперь надолго.
Я кивнул. В кухне всё было как прежде: занавески в мелкий цветочек, потемневшая от времени доска с приколотыми записками, часы с кукушкой, которые давно перестали ходить, но тётя Люся упорно не хотела их выбрасывать. «Они тишину заполняют», — говорила она.
За окном медленно опускались сумерки. Где то вдалеке прогрохотал поезд — тот самый, на котором я приехал. Я невольно вздрогнул.
— Боишься, что за тобой приедут? — усмехнулась тётя Люся, ставя передо мной свежую чашку.
— Не то чтобы боюсь… Просто не хочу объяснять. Опять.
Она помолчала, помешивая сахар. Ложка звякнула о край чашки — звук получился неожиданно громким.
— Знаешь, в деревне всё просто. Тут либо работаешь, либо пьёшь. Третьего не дано. Ты работать будешь?
Я улыбнулся:
— Буду. Хоть в колхозе, хоть на ферме. Мне теперь всё равно.
— Вот и хорошо. — Она наконец отставила ложку. — А то я уж думала, ты опять в свои городские сказки уйдёшь.
Я хотел что то ответить, но в дверь постучали. Мы оба замерли. Тётя Люся медленно поднялась, подошла к двери.
— Кто там? — спросила она без особой тревоги.
— Это я, дядя Ваня, — раздался за дверью хрипловатый голос. — Слышал, гость у тебя объявился.
Тётя Люся распахнула дверь. На пороге стоял коренастый мужчина в ватнике, с сумкой через плечо. Увидев меня, он расплылся в улыбке:
— О! Ну, здравствуй, бродяга. А я уж думал, ты навсегда сгинул.
Я поднялся из за стола:
— Здравствуй, дядя Ваня. Вот, вернулся.
Он шагнул в кухню, поставил сумку на пол. Из неё тут же выкатилась бутылка самогона.
— Ну, значит, есть повод. — Он подмигнул тёте Люсе. — Не против, если мы с твоим племянником пару рюмок опрокинем?
Тётя Люся вздохнула, но в глазах её мелькнула усмешка:
— Только без глупостей. И чтоб к полуночи был в постели.
Дядя Ваня хохотнул:
— Да какие глупости? Мы же не городские, мы всё по простому.
Он достал из кармана две гранёные рюмки, ловко наполнил их. Мы чокнулись. Самогон обжёг горло, но вслед за ним пришла удивительная ясность.
— Ну вот, — сказал дядя Ваня, закусывая огурцом, когда мы остались вдвоём. — Теперь ты точно дома. Я чего вообще зашёл… Разговор у меня к тебе… Ты Таньку не забыл ещё?...  Любились когда-то…Так во чего….
-Ну не тяни, дядь Вань, - нервно буркнул, и вцепился в него глазами.
-Не одна она осталась, когда ты уехал, - выдохнул дядя Ваня, - Вот такие пироги… с котятами…
— Что ты имеешь в виду? — голос мой дрогнул, а в груди что то сжалось.
Дядя Ваня потянулся за огурцом, медленно откусил, будто нарочно тянул паузу. Я едва сдерживался, чтобы не вскочить и не вытрясти из него правду.
— Да ты не кипятись, — наконец проговорил он, прожевав. — Всё с ней в порядке, не подумай плохого. Только… в общем, через полгода после твоего отъезда она родила. Мальчишку.
Мир будто на миг замер. Звуки — треск дров в печи, далёкий лай собаки за окном — стали глухими, отдалёнными.
— Как… родила? — прошептал я. — Почему мне никто не сказал?
— А кто бы сказал? Ты же сам оборвал все концы. Письмо написал: «Не ищите, не пишите, так надо». Ну и… все так и сделали. Танька — та вообще ни с кем не говорила про тебя. Закрылась, как ракушка. А потом вот… ребёнок.
Я встал, подошёл к окну. За мутным стеклом расплывались очертания старого клёна, его голые ветви царапали серое небо.
— И как… как его зовут?
— Даня, — тихо ответил дядя.
— Ты его видел? — спросил, не оборачиваясь.
— Видел. Десять   ему уже. Рыжий, как ты в детстве. И взгляд… такой же упрямый.
Молчание повисло между нами, тяжёлое, как мокрый снег на ветках.
— Она где сейчас? — наконец выдавил я.
— Здесь в  посёлке. Дом купила, работает в школе. Всё у неё… ровно. Только вот… — дядя запнулся, — одна она. Ни с кем не сходится. Все говорят — ждёт. Хотя сама себе в этом не признаётся.
Я повернулся к нему. В груди бушевала буря: гнев, вина, нежность, страх.
— Почему ты мне сейчас это сказал?
Дядя Ваня поднялся, подошёл ко мне, положил тяжёлую руку на плечо.
— Потому что ты вернулся. И потому что пора. Жизнь — она не резиновая, парень. Нельзя всё время бежать. Иногда надо остановиться и посмотреть, что оставил позади.
—  Решай сам. Но если решишь — иди сейчас. Ты вот сейчас думать начнёшь, перемалывать всё …. Нырять надо , брат…. Чтобы потом не было поздно.
— А если она не захочет меня видеть?
— Тогда, — дядя усмехнулся, — хотя бы скажешь, что хотел. И себе, и ей. А дальше — как карта ляжет. Но убедиться тебе надо самому. Решать тоже самому…
Я посмотрел на часы. Без четверти двенадцать.
-Всё это надо обмозговать, - сказал я в задумчивости, - До утра подождём….
-Ты не затягивай с этим делом, - шепнул дядя Ваня. – Ну, я пойду, и тебе пора отдохнуть . Утро вечера….
Я остался один в полутёмной комнате. За окном — тишина, нарушаемая лишь редким уханьем ночной птицы. В голове крутились слова дяди Вани, наворачивались воспоминания…
Десять лет. Целых десять лет я бежал — от себя, от прошлого, от неё. Бежал, прячась за работой, новыми знакомствами, бесконечными переездами. Убеждал себя: так лучше. Для неё лучше. Ведь я тогда… не смог. Не сумел дать того, что она заслуживала.
Встал, подошёл к окну. В тусклом свете фонаря мельтешили снежинки — первые в этом году. Вспомнил, как мы с Леной любили первый снег. Как она смеялась, когда я ловил снежинки на ладонь и говорил, что каждая — уникальная, как она.
«Нельзя всё время бежать…»
Дядя Ваня прав. Пора остановиться. Хотя бы попробовать. Даже если она скажет «нет» — пусть. Но я должен знать. Должен сказать. Таня, Таня… Завтра всё решится….
Я проснулся от робкого солнечного луча, пробившегося сквозь занавески. Часы на стене показывали половину восьмого. В голове — ни одной ясной мысли, только эхо вчерашнего разговора с дядей Ваней и обрывки воспоминаний.
Встал, натянул свитер, прошёл на кухню. Заварил крепкий чай, но пить не стал — ком в горле не давал сделать ни глотка. Всё время возвращался к одному и тому же: а что, если она действительно ждёт?
«Нельзя всё время бежать…» — снова прозвучали в ушах слова дяди.
Вышел на крыльцо. Воздух был пронзительно свежим. Первый снег, выпавший ночью, превратил посёлок в сказочное королевство: белые шапки на крышах, искрящиеся дорожки, притихшие деревья в серебристом убранстве. И тишина — такая густая, что слышно, как где то вдали лает собака.
До дома Тани — двадцать минут пешком.  Но сейчас путь казался бесконечным. Ноги то и дело замедляли шаг, а сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю округу.
Наконец — её калитка…. Как у мальчишки в груди  колотилось…. Что говорить… Как начинать?.... Десять лет… Это не шуточки…
Постоял, собираясь с духом. Ладони вспотели, несмотря на мороз. Я вытер их о штаны, глубоко вдохнул — и толкнул калитку. Она скрипнула знакомо, будто укоряла: «Ну и где ты пропадал все эти годы?»
Тропинка к крыльцу была расчищена. Значит, она уже вставала рано Сегодня ещё и воскресенье….
Поднялся по ступеням. Рука зависла над дверью — постучать или просто войти? Раньше я мог так, без спросу. Теперь — кто я ей?
Решился. Три коротких удара.
Тишина. Потом — шорох, шаги, замедлившиеся у самой двери. Щёлкнул замок.
Она стояла на пороге. В простом халате, с волосами, собранными в небрежный хвост. Глаза — удивлённые, настороженные, но не злые. Это уже хорошо.
— Ты?.. — выдохнула она, и в этом коротком слове уместилось всё: недоверие, растерянность, затаённая боль.
Я молчал. Слова, которые репетировал всю ночь, рассыпались в прах. Осталась только голая, неприглядная правда — та, от которой я бежал десять лет.
— Я вернулся, — наконец выдавил я, чувствуя, как пересохло в горле.
Она не отступила, не распахнула дверь шире. Просто стояла, изучая меня взглядом — будто пыталась найти в моих чертах следы того парня, которого когда то знала.
— Можно… можно я войду? — спросил я, сам удивляясь, насколько жалко звучит мой голос.
Пауза растянулась до невыносимости. Где то за домом скрипнули ворота, залаяла собака — будничные звуки, контрастирующие с хаосом в моей голове.
Наконец она чуть подвинулась, пропуская меня.
В доме пахло кофе и ванилью — запах, который я не забыл, хотя никогда не мог точно вспомнить. Я снял шапку, не зная, куда её деть, и просто сжал в руках.
— Я… — начал я, но она перебила:
— Почему сейчас? — спросила она, наконец, глядя в сторону, будто боялась увидеть в моих глазах то, чего не хотела бы знать.
— Потому что нельзя всё время бежать, — произнёс я тихо. — Я понял это только сейчас.
Она подняла глаза. В них — целая буря: боль, надежда, недоверие. И ещё что то, неуловимое, что я не мог назвать.
— И что теперь? — её голос звучал ровно, но я чувствовал, как внутри неё всё кипит.
— Не знаю, — признался я, опустив взгляд на свои руки, всё ещё сжимающие шапку. — Знаю только, что больше не могу жить с этим… с этим пустым местом внутри.
Она медленно подошла к окну, обхватив себя руками, словно пыталась согреться. За стеклом кружились первые снежинки — нерешительные, редкие, будто проверяли, пришло ли им время.
— Ты всегда умел находить красивые слова, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — «Пустое место», «нельзя всё время бежать»… А реальность — она вот, — она резко развернулась, и в её голосе прорвалась горечь. — Реальность — эти десять лет  молчания, вопросов без ответов. Десять лет, когда я училась жить без тебя.
Я шагнул к ней, но она отступила.
— Пожалуйста, не подходи. Я… я должна знать. Ты вернулся, потому что понял, что-то? Или потому что опять испугался?
В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене — тех самых, что мы выбрали вместе, когда только переехали сюда.
— Я боялся, — выдохнул я. — Боялся, что не справлюсь. Что всё разрушу. Но оказалось, что самое страшное — это потерять тебя. Даже не физически… а вот это, — я провёл рукой между нами, — это наше «мы». Его больше нет, и без него я как будто не до конца живой.
Она закрыла глаза, и я увидел, как дрожат её ресницы.
Я сделал ещё один шаг — на этот раз она не отступила.
Она посмотрела на меня — долго, внимательно, словно пыталась прочесть ответ в чертах моего лица. Потом тихо спросила:
— Ты у тёть Люси остановился?
— Да, — я чуть помедлил, подбирая слова.
Она вскинула бровь, и в этом движении было столько знакомого сарказма, что на миг мне показалось — ничего не изменилось.
— Предусмотрительно, — холодно бросила она. — Значит, на всякий случай, если я скажу «нет»или «да»…
-Я только вчера узнал про…
-Про сына? – спросила она прямо в глаза, словно водой холодной плеснула.- Он у мамы сейчас...
Я шагнул ближе, на этот раз решительно, и остановился лишь, когда между нами осталось расстояние, которое уже нельзя было назвать нейтральным.
Она нервно провела рукой по волосам, и я заметил, как дрожат её пальцы.
— Ты понимаешь, что это не просто «давай попробуем»? После десяти лет… Это как строить дом на руинах. Никто не знает, выдержит ли фундамент.
— Значит, укрепим фундамент, — я осторожно коснулся её руки. — По кирпичику. По дню. По разговору. Я готов.
Она отстранилась, но уже не резко, не испуганно — скорее задумчиво. Подошла к окну, где за стеклом медленно опускались первые снежинки.
— Помнишь, как мы мечтали поехать в Карелию? — вдруг спросила она, не оборачиваясь. — Говорили, что осенью, когда листья станут золотыми…
— Помню, — я подошёл и встал рядом. — И мы до сих пор можем это сделать. Хоть завтра.
Она повернулась, и в её глазах снова была та самая буря — но теперь сквозь боль и недоверие пробивался свет.
— А если я спрошу, почему именно сейчас? После десяти лет? Что ты ответишь?
Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди сжимается что то давнее, невысказанное.
— Потому что я наконец понял: бежать можно куда угодно, но от себя не убежишь. И от того, что действительно важно.
Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — не тяжёлой, а выжидающей. Она смотрела на меня, словно взвешивая каждое слово, каждую интонацию.
Наконец, она тихо произнесла:
— Ладно. Давай… давай начнём с кофе. Ты ведь любишь с корицей?
Я улыбнулся — на этот раз по настоящему, легко, будто сбросил с плеч груз, который носил слишком долго. Я понял, наконец, зачем вернулся… Вот она…причина…
— Только если ты его варишь. У тебя получается… как тогда.
Она кивнула, едва заметно, почти незаметно, и направилась к кухне. А я стоял и смотрел, как её силуэт растворяется в тёплом свете лампы, и понимал: это ещё не конец. Это — начало.