Лумбра

В городе Лумбра, что лежит в устье реки Морвен, говорят на двух языках. Один — для рынка и уголовных дел, другой — для того, что случается на рассвете или в полдень, когда солнце высушивает мокрые крыши и пропадают тени. Старейшины города говорят: «В каждом доме Лумбры живут двое. Одна — Серафина, другой — Кассиан. Серафина приходит тихо, в изумительном платье. Кассиан — всегда с шумом, в лохмотьях».

О Серафине известно мало. Говорят, она не спрашивает, а предлагает. Ее прикосновение — и ты знаешь язык птиц, содержание закрытой книги, историю каждого камня на набережной. Но после этого ты больше не можешь носить одну и ту же одежду два дня подряд, не можешь есть простой хлеб, не можешь смотреть на своего ребенка без того, чтобы не видеть в нем отражение всех детей, когда-либо рожденных в Лумбре. Ты начинаешь слышать музыку в скрипе телеги, поэзию в стоне водокачки. И это не безумие, и лекарства от этого нет.

А Кассиан… Кассиан — иное дело. Его видят чаще. Он торчит у заднего входа на рынок, пытается продать «ключ от вчерашнего дня» или «крошечный кусочек будущего, ещё не запятнанный кровью». Его одежда — это слои времени: клочок матросской фланели, отрепье караманского патриция, поношенная мантия из монастырской ризницы. Он смеется, он пляшет, он обнимает прохожих и шепчет им на ухо такие вещи, от которых уши вянут. Но если Кассиан дотронется до тебя ладонью — не шутя, а намеренно, — с тобой случится обратное. Ты увидишь суть вещей в их убожестве. Ты узнаешь, что любовь — это просто химия, а поэзия — ошибка мозга. Ты поймешь, что все ритуалы — бессмысленные танцы перед бездной. Ты не станешь гением. Ты просто перестанешь верить. И это небесное блаженство для того, кто продает рыбу или чинит сани. Это смерть для души, которая еще что-то ждала. От Кассиана тоже нет спасения. Он — тот, кто «раскрывает», и в этом его жестокость.

Они не враги. Они две половинки одного знака, разорванного пополам. Серафина дарит бесконечность смысла, но разрывает контекст, в котором смысл может быть усвоен. Кассиан обнажает механизм, но лишает его магии. Вместе они творят то, что в Лумбре называют «полной неподвижностью» — состояние, когда ты видишь и бесконечную красоту, и абсолютную бессмысленность одновременно. Это и есть порог. Ступень, на которой либо взлетаешь, либо разбиваешь колени.

Старуха Мира, которая читает будущее по узорам на кофейной гуще, рассказывала: «Я видела, как Кассиан прикоснулся к юноше, который вырезал роман из дерева. Юноша сразу сжег свою мастерскую. Сказал: „Вся красота — только игра света над ничто“. А через неделю к нему в дом пришла Серафина в облике его умершей матери. Она не сказала ни слова. Просто взяла его за руки. И он снова стал вырезать. Но теперь он вырезал одни и те же листья, снова и снова, без цели, без конца. Он не говорил ни о красоте, ни о бессмысленности. Он просто делал. Он стал живым воплощением того, что между Серафиной и Кассианом есть третье — тихое, уставшее, необходимое действие».

Говорят, что в ноябре, когда туман с реки Морвен заползает в каждую щель, можно встретить их вместе. Серафина в своем асфальтовом платье, Кассиан в своих лохмотьях. Они стоят на мосту Старых Излучин, не касаясь друг друга. Если ты подойдешь близко, ты услышишь, как они спорят. Серафина говорит: «В каждой капле росы — целая вселенная, которая не знает о других вселенных». Кассиан отвечает: «В каждой капле — просто отражение неба, которое не знает, что такое земля». Их спор — это звук, который издает город, когда замирает. Это война между живыми и мертвыми, о которой сказано в преданиях. Но в Лумбре знают, что нельзя жить, видя только магию. И нельзя жить, видя только механику.

Есть легенда о Городе-Двойнике, Лумбра-ан-Доре, который существует параллельно. Говорят, там созревает всё, что здесь гниёт. Картофель, оставшийся в земле, там — превосходный, на блюдце. Слова, сказанные в гневе, там — стихи. Мечты, забытые поутру, там — изумительная архитектура. И Кассиан с Серафиной — не просто духи. Они — те, кто охраняет порог между этими мирами. Кассиан — страж Лумбра-ан-Доры. Он забирает туда наши грёзы, наши несостоявшиеся поступки, наши утраченные верования. Серафина — страж нашей Лумбры. Она вплетает в нашу обыденность отзвуки того иного. Когда ты видишь, как пьяный горько плачет на набережной, глядя на луну, это Серафина шепнула ему что-то из своего города. Когда ученый сжигает свои книги, потому что «все уже написано», это Кассиан коснулся его плеча.

Они меняют облик. Иногда Кассиан — это подросток с гитарой, который поет песни, где все куплеты — один и тот же куплет. Иногда Серафина — служанка в трактире, которая, подавая суп, рассказывает тебе историю каждого овоща. От них нельзя отмахнуться. Их можно только принять. Принять как условия игры.

Я знаю человека, Феликса, сторожа на складе. Он говорит, что видел, как Кассиан и Серафина обнялись на мосту. «Они не стали одним существом. Они просто перестали быть двумя. На мгновение между ними вспыхнула такая гармония, что все звуки города исчезли. Потом они разошлись, и Кассиан стал смеяться, а Серафина — смотреть на воду. Но что-то изменилось. После этого я нашёл на своём пороге совершенно спелый персик, хотя персиковые деревья растут только в тридцати милях отсюда. И этот персик был завернут в старый пергамент, мокрый от слёз.

Вот в чем суть. Их прикосновение — это вызов тому, что ты принимаешь за реальность. Серафина показывает: это не просто рыба, это — миг осознания, пришедший из иного измерения. Кассиан кричит: это не божество, это — химическая реакция, слюна и нервные импульсы. И только когда ты перестанешь выбирать между ними, только когда почувствуешь, что оба голоса — часть одного хора, твой дом перестанет быть просто домом. Он станет вратами.

Короли в Лумбре не упоминаются. Потому что власть здесь — иллюзия. Король мог бы приказать, чтобы Серафина не приходила, или чтобы Кассиан не смеялся. Но он не может приказать, чтобы вода не текла, чтобы сны не приходили, чтобы смерть не была началом чего-то. Поэтому в каждом доме — только она и он. Две силы, которые держат мир в напряжении. Без Серафины мир стал бы бездушной мастерской. Без Кассиана — красивой тюрьмой.

Тот, кто однажды увидел их обоих — даже если это был мимолетный взгляд сквозь туман, — уже не может жить прежней жизнью. Он начинает замечать: как свет падает на стол в три часа пополудни, как сосед говорит одно, а его глаза — другое, как запах воздуха перед грозой становится похож на запах книги. Он начинает искать зазоры. Но не в реальности — в себе. Он ищет тот момент, когда Серафина коснулась его в детстве, когда он впервые увидел радугу и понял, что красиво, и когда Кассиан шепнул ему на ухо, что радуга — это просто капли и свет. И он понимает, что вся его жизнь — это медленное танго между этими двумя касаниями.

Вот почему в Лумбре нет лекарств против них. Есть только одно «лекарство» — продолжение. Продолжение жизни, в которой ты знаешь, что каждая улыбка — и просьба Серафины, и насмешка Кассиана. И ты можешь плакать от красоты и смеяться над абсурдом в один и тот же миг. Это и есть мудрость, к которой приходят не в конце пути, а в каждом шаге. Мудрость, которая не констатирует «есть» или «нет», а говорит: «и то, и другое, и третий, четвертый, десятый смысл одновременно».

Последний раз я видел их вместе в ноябре. Стояли на мосту. Кассиан, как обычно, что-то жестикулировал, рассказывая, наверное, очередную нелепую историю. Серафина слушала, глядя в воду. И у мостовой опоры, там, где всегда темно, я увидел третью фигуру. Безликую, в плаще из пепла. Не короля. Просто Нечто, что сидит и наблюдает. И я понял: это и есть порог сам по себе. Тот, на котором они стоят. Тот, который мы все пытаемся перейти, цепляясь за Серафину или отталкиваясь от Кассиана. Но порог — это не место перехода. Это место пребывания. Место, где находится Лумбра. И все мы — его обитатели, даже не подозревая об этом.