Три года наши и Иосифа Бродского

                ИЛИ ПРОСТО: ТРИ ГОДА

     В моей тусклой, но в целом благополучной жизни было два тяжёлых периода: 1) десять лет учёбы в средней школе и 2) три года срочной службы в армии.

     Бывает тяжело, но хорошо. Например, в лесу брёвна катать. Бывает легко, но противно. Например, перед начальством вытягиваться. Обе трудности, конечно, давят на человека, но по-разному. Реальные жизненные сюжеты обычно имеют признаки и того, и другого. И в очень разных пропорциях.

     Мне смешно сопоставлять свою особу с такой масштабной личностью, как Иосиф Бродский. Ему, как не без некоторой иронии выразилась Ахматова, «делали биографию»,  но я позволю себе судить о трудностях и испытаниях чисто человечески, не с точки зрения карьеры.

     Испытания «грязной казармой школы» (слова поэта Вениамина Блаженного) Иосиф не выдержал. Сбежал, кажется, после класса седьмого. Могу понять. Хотя сам я покорно и упорно, как вол или ишак, проволок этот искус до конца. Можно об этом сожалеть, но можно и припомнить какую-никакую пользу, а также воскресить в памяти облик некоторых прекрасных людей из числа учителей...

     Через какое-то время пришли ещё три тяжёлых года. У Бродского ссылка, а у меня, как и у многих других, например, у Якова Гордина, солдатская служба.

     Иосифа Бродского сослали в колхоз как раз, кажется, на три года? Или на пять? Но вызволили оттуда досрочно. Он попал на это испытание не мальчиком девятнадцати лет (с такого возраста в моё время призывали в армию), а вполне зрелым молодым джентльменом с немалым уже жизненным, рабочим и творческим опытом.  Конечно, он и не чувствовал себя «мальчиком». Это слово можно воспринять как иронию, и только его мать была от всякой иронии, без сомнения, далека. Молодой поэт вынужден был выполнять крестьянскую работу бок о бок с крестьянами.  Условия были как у любого колхозника, никак не комфортабельные, но и далеко не каторжные, как, скажем, у Варлама Шаламова на Колыме. Образ жизни достаточно здоровый: потрудился на свежем воздухе, поел картошки — и с богом за перо. Стихи писать не возбранялось, как Николаю Заболоцкому в заключении. Никто не дышал в затылок, никто не рылся в черновиках. Бродский вроде бы что-то даже опубликовал в местной газетке. Друзья свободно навещали его, что в моём стандартном случае исключалось. Даже приезжала девушка, вот чему я остро завидую, без всякой злобы, разумеется. Моя девушка только ждала и дождалась — на всю жизнь, чему мог бы позавидовать Бродский. В колхозе не было ни строевой муштры, ни унизительных армейских глупостей, ни изнурительного режима «из наряда в наряд». Не было парада одеял при заправке коек. Никто не лез в тумбочку проверять, сколько там книг. Нам в казарме, помню, разрешалось иметь в тумбочке три книги: один из уставов (или сборник уставов), одну книгу по воинской специальности (например, Жеребцов, «Радиотехника») и одну художественную (например, «Анна Каренина»). Три тома, не более. Что может быть для советского читателя, воспитанного на горьковском обожании книги, унизительнее?

     Я отслужил своё ещё в достаточно спокойные времена, палил только по мишеням. Самое физически тяжёлое, помню, было по тревоге вдвоём таскать бегом  по лестницам приёмники Р-250 — килограммов сто, пожалуй. Плюс «пушка» за спиной. Впоследствии, уже на гражданке, довелось поставить эту вещь, Р-250, на стол, оказавшийся слабоватым — стол рухнул, я еле отскочил. И что? Ничего. Все живы. Поваляться в жидкой грязи под дождём и потом чистить оружие  воспринималось скорее как приключение. А почитайте Якова Гордина, ЧТО на его долю выпало в армии.  Не ламентирует, не ноет, нормальный мужественный парень.

     Бродский тоже не ныл. Да и с чего бы. Остались сильные стихи, это ведь самое главное в его жизни поэта — и в нашей жизни читателей.