Тихий омут

     Модное американское выражение «уикэнд», похоже, никогда не приживётся у нас в России. Для нас конец недели – это рывок из служебных обязанностей в обязанности домашние. И, почему-то, мужской  рывок несколько отличается от женского. Какую картину можно увидеть в пятницу вечером в переполненном городском транспорте?  Усталые глаза женщин, в которых застыли  два вечных вопроса: чем кормить семью, и как успеть за два выходных дня переделать все накопившиеся  дела по хозяйству? Добрая половина пассажирок умудрилась в обеденный перерыв обежать магазины и рынки. Сумки тяжелы. Они оттягивают руки и создают массу проблем в толчее. И у каждой женщины в складочке меж бровей – третий, извечный, вопрос: что делать с отбившимися от рук детьми?  А дети у многих – вот они! Они устали за неделю от детсадовских тисков и капризничают, сдавленные со всех сторон чужими тётями и дядями.

     О дядях хочется сказать отдельно. По наблюдению автора, возможно, совершенно субъективному, мужчины-пассажиры общественного транспорта делятся на четыре категории. Первые, каких совсем мало, смиренно направляются в   уютные семейные гнёздышки, где ждут их свежие газеты, телевизор, вкусный ужин, может быть,  какое-нибудь хобби и хлопотливая супруга как декорация к сей идиллии.  Вторые, и их тоже  маловато, торжественно втискивают в транспорт рыболовные снасти, рюкзаки, где среди нехитрой закуски припрятана бутылочка водочки для согрева в процессе ночной рыбной ловли. Третья часть отвкалывавших неделю мужичков дышит в затылки пассажиров тяжелым пивным амбре, торопясь принять на грудь чего-нибудь покрепче, но в домашних условиях, под бормотание того же телевизора и ворчание огрубевшей от вечной нехватки любви и денег жены. А четвертая категория мужского пассажирского населения, самая многочисленная, вообще  никуда не едет: ведь нынче на каждом углу их с распростертыми объятьями встречают различные распивочные заведения: каждого в соответствии с возможностями его кошелька, бумажника или просто кармана.  Поэтому в вечерний час-пик по пятницам городской транспорт переполнен в основном женщинами и детьми.

     Наш герой, Андрей Петрович Сорокин, полковник, старший советник юстиции, заместитель прокурора области,  давненько не испытывал  выше описанной суеты. Везде и всюду в его распоряжение был предоставлен служебный чёрный внедорожник с водителем. А личной «Ладой» десятой модели пользовалась его супруга Лариса Александровна, врач-эндокринолог.  Такого видного, солидного мужчину, впрочем, трудно себе представить в числе обычных городских обывателей. Офицерский форменный костюм безукоризненно сидел на  высокой широкоплечей фигуре, и от его густой синевы глубоко посаженные серые глаза Сорокина казались такими же густо-синими, строго и жёстко взирающими на собеседника из-под широких, но коротких светлых бровей.  Суровости скуластому лицу прибавлял  неразговорчиво сжатый рот, и коротковатый нос с приплюснутой  переносицей, хранил память о первом оперативном задержании преступника в его послужном списке. Некогда обильные, по-есенински золотистые, кудри Андрюшки Сорокина к сорока пяти годам Андрея Петровича заметно поредели, поседели и аккуратно раз в две недели выходили из-под  машинки   бесстрастно ровным и  дисциплинированно деловым ёжиком.  Особого же лоску добавляли  его внешности   осанка и походка уверенного в себе человека. И любая, даже самая притязательная, женщина могла бы, не задумываясь, восхищенно назвать   Сорокина  очень интересным мужчиной.

     В кино и книгах авторы не устают состязаться в мысли, что хороший милиционер, тем более оперативник или сыщик, – это образ жизни. Семья у него либо отсутствует, либо в ней бардак и неразбериха. Иногда она представляет собой иронично-сладенький союз двух озабоченных своими пристрастиями чудаков. Одним словом – работа, работа, «служба днём и ночью» вперемежку с профессиональным пьянством,  и никакой личной жизни. Сорокина всегда раздражала  детективная показуха.
 
     Свой нелегкий путь к нынешним чинам  он начинал рядовым оперативником,  мальчишкой в сержантских погонах. И за четверть века научился отделять личное от общественного, а свои мысли, поступки и эмоции держать под контролем. Когда, бодрый и полный сил после обязательной утренней пробежки и  гимнастики с гантелями, он въезжал на территорию перед огромным серым зданием прокуратуры,  его мозг мгновенно включался в круговерть служебных тяжб.  А как только автомобиль вывозил его вечером за пределы проходной, все дела оставались в западне сейфа, а  душа тихонько настраивалась на дремотный  семейный уют, выработанный годами.

     Пора было и в тот чудесный вечер, захлопнув дверцу машины, отгородиться от внешнего мира и настраиваться на предстоящие выходные дни: на генеральную уборку, которую никогда не доверял своим домашним любимым женщинам, на поход всей семьей в  фитнес-клуб, на  экзотический ужин  с красавицей-женой в уютном уголке ресторана. Однако происходило нечто невообразимое. 
     Из головы не шла беседа с рыженькой, туго завитой дамочкой. Всё в ней раздражало: и наигранные рыдания, и размазанные по лицу потёки косметики, и манера постукивать холёным пальчиком по столу для убедительности.    Дело её мужа и кассационную жалобу Сорокин получил пару недель назад. Ничего особенного: рядовой аферист и мошенник по операциям с недвижимостью. Суд совершенно безошибочно определил ему оптимальный «срок лишения с конфискацией» по соответствующей статье.  А кудрявая гражданка пыталась снискать сочувствие у «господина прокурора», как она величала Андрея Петровича, и искренне возмущалась бесчеловечностью судьи по отношению к её бедным двум деткам, которым придётся расти без отца, к тому же лишиться бытовых удобств и голодать! Разве можно так просто взять и поломать детям будущее из-за каких-то полоумных стариков, которым одна уже дорога – на кладбище! Ведь их никто не обманывал, и они добровольно продавали свои квартиры  людям!

     Наглый напор посетительницы заместитель прокурора Сорокин прервал в пять минут и выставил дамочку за дверь. Он был тонким психологом и ставил на место любого хама, наглеца, шантажиста. Изощренные натиски с их стороны пропускал мимо сердца, заботясь о чистоте своей репутации. Он чётко знал: у кого, как, сколько и в каких случаях, –  поэтому никогда не нарушал своих принципов. Струны его души оставались нетронутыми. А вот беседа с  гражданкой Брызгаловой не шла из головы. Мерзко и гадко, что такие люди  преподают нашим детям нечто прекрасное, возвышенное и общественно полезное! Подумать только, к такому-то чудовищу матери добровольно приводят своих крох в первый класс! А потом одна из жалостливых мамаш берётся устроить   уважаемой учительнице встречу в прокуратуре с нужным человеком через хороших знакомых.
     Андрей Петрович брезгливо поморщился от своих мыслей, передернул плечами, освобождаясь от них, и, наконец-то, отключился от рабочего дня.

      Выйдя из машины за целый квартал от своего дома и отпустив водителя, мужчина, прошел через торговые ряды маленького районного базарчика: потратил немного денег на фрукты, свежую зелень и купил самый дорогой букет нежно-кремовых роз у необъятной усатой торговки. Он всегда дарил цветы супруге, если предстоял какой-нибудь серьёзный, неприятный для обоих разговор.

     Женское большинство семьи оказалось дома. Расслабленная пятничным  сеансом массажа Лариса утопала в розовой пене, готовой выползти через край ванны. Она блаженно улыбнулась заглянувшему в дверь мужу.
     Дочь Юлия в своей комнате  занималась сразу двумя делами. Девочка, сидя перед зеркалом, красила ресницы и увлечённо болтала с кем-то по сотовому телефону. Из висящих на шее наушников плейера неслось неудобоваримое для отцовских ушей «умца-тумца-умца-тумца» неизвестного происхождения. На секунду оторвавшись от своего занятия, девочка послала отцу воздушный поцелуй. Одна лишь Матильда лениво покинула диванную подушку, на которой предавалась своей кошачьей дрёме, и подошла к хозяину, чтобы потереться  дымчатой спинкой о форменную штанину.

     Андрей выполнил свой ежевечерний ритуал облачения в просторные цветастые шорты, футболку и стал похож на заурядного дачника. Он тщательно вымыл руки, ловко нацепил кухонный фартук и начал извлекать из холодильника упаковки с полуфабрикатами. Он уложил в сковороду бифштексы, сунул блюдо с блинчиками в микроволновку и достал из буфета хрустальный графинчик коллекционного армянского коньяка. Опрокинул стопочку, зажевав  крупной сочной оливкой. Пискнув, заработал телевизор, и потекли бесконечные кадры дневных новостей.

     Блёклая без косметики Лариса, укутанная в жёлтый махровый халат, с полотенечным тюрбаном на влажных волосах, приняла из рук мужа букет и беглым поцелуем в щёку выразила благодарность. Она примостилась на краешке кухонного дивана, закурила дорогую изящную сигарету, наблюдая за кулинарными занятиями Андрея. Он тоненько строгал палку сырокопченой колбасы, нарезал белый батон, заправлял оливковым маслом салат из свежих тепличных огурцов.
     – Как прошёл день, драгоценный мой Ларчик? – поинтересовался муж,  подавая ей стакан с апельсиновым соком.         
Лариса словно подтянулась изнутри: букет цветов и старое милое прозвище из детства. Это предвещало некие проблемы, которые придется решать обязательно в  пользу супруга.
     – Потихоньку, Андрюшенька, – экономя эмоции, ответила жена. – Мне сегодня назначили постоянную медсестру. Новенькая, молоденькая,  очень нерасторопная. Придется учить и учить.

     Пока они вполголоса обменивались дневными новостями, на кухню пришла дочь и начала доставать из буфета посуду, сервировать стол к ужину, дёргая коротко стриженной головкой в ритме «умца-тумца», задаваемом наушниками плейера. Юля недовольно принюхалась к неаппетитным запахам магазинных полуфабрикатов. Она переполовинила в свою пользу салатник и наложила на два ломтя батона приличную горку колбасных кружков. Отец сделал ей замечание, на что тут же последовал ответ:
     – И что? Я ведь не в гостях, чтобы соблюдать ваши условные приличия. 
     – Дома тоже помним о культуре поведения, – мягко продолжил читать нотацию Андрей Петрович.
     – Как интересно, –  пробубнила дочь набитым ртом. – Это тебя в Кусковке так изящно воспитывали, или сам  научился, когда вырос?
     –  Юлия, ты  хамишь папе? – изумилась Лариса.            
     – Да нет. Извини, папусик. Просто надоел этот  химический корм!  У всех подруг матери так готовят, что от одних запахов проголодаешься, а у нас вечно чёрт знает что на столе!
     – Ах, так это ты мне хамишь. Напрасно. Ничего у тебя не получится. Ты достаточно взрослый человек, чтобы научиться, при желании, готовить. А я лучше посижу на диете, избавьте меня от аппетитных запахов.
     Лариса произнесла эту тираду без эмоций, не напрягая ни голоса, ни лицевых мышц. И со стороны могло показаться, что за столом идет любезный разговор по душам.
 
     В их семье не было принято выплескивать друг на друга кипящие страсти. Их персональные «джины», а таковые существовали, содержались прочно закупоренными в  лампах и кувшинах. Это был годами выработанный стиль жизни семьи Сорокиных, державшийся на педантичности супруга, на его снисхождении к эгоизму своей второй половины. В своем отношении к дочери он весь погряз в крайностях:  либо  излишнее великодушие, либо неоправданное занудство. Впрочем, всегда и во всем очень легко сдавал свои родительские позиции, перекладывая решение воспитательных проблем на плечи супруги. В глубине души Андрей Петрович был страшно недоволен собой. Скольких матерых преступников удалось ему расколоть под орех за годы службы, а  с единственной дочерью разговоры как-то не клеились. Вот и сейчас он, оставив без вмешательства перепалку Юли с матерью, сосредоточился на содержимом тарелки.

       Чирикнул Юлин телефон. Она парой фраз перекинулась со звонившим и, как ни в чем не бывало, нежно замурлыкала отцу на ухо:
     – Папуль, подкинь мне денежек. Дискотека закончится поздно, я на такси приеду.               
     – Конечно, милая, возьми в бумажнике, – ответил отец, прекрасно зная, что дочь элементарно врёт. Привезет её, вероятно, дружок-разгильдяй  на отцовской «ауди», а деньги лягут в тайную копилку для очередной покупки вопиющей косметики.
     После ужина Андрей зашуршал свежими газетами.  Лариса за мытьём посуды задумалась. Она терялась в догадках о предстоящем разговоре. В их совместной жизни существовало две неприятные темы: воспитание дочери и родители мужа. Личную жизнь Юлии они обсуждали совсем недавно, когда из-за «хвостов» по химии и математике её не допустили к сессии. Тогда Лариса настояла на вмешательстве мужниных связей в университете, и дело было улажено. О том, что она порекомендовала дочери гормональную контрацепцию, Андрей знать не мог. А больше ничего тревожного, вроде бы, не намечалось.    

     Чтобы не изнурять себя неизвестностью, Лариса примостилась рядом с мужем на диване и сама завела разговор:
     – Андрюшенька, ты, наверное, недоволен мной? Я, конечно, не должна была просить твою секретаршу пропустить без очереди эту учительницу. Но меня очень просила  моя непосредственная начальница…
     Андрей отложил газету на журнальный столик, снял очки и помолчал, задумчиво разминая пальцами переносицу.
     – Так  Брызгалова – твоя протеже? Редкостная дрянь! Я выставил её за порог и не вижу необходимости помогать таким людям, – спокойно отозвался муж. – Ты меня неприятно удивила. Однако у меня есть разговор более важный.
      Когда он изложил свои соображения насчет предстоящего отпуска, Лариса невозмутимо возмутилась:
     – И что же? Мне придется щеголять весь отпуск в фуфайке и резиновых сапогах по деревенской грязи? Ты обещал этим летом сочинский пляж.    
     – Ларчик, будет тебе и Сочи, и пляж, и аквапарк – всё самое лучшее. Я прошу тебя об одолжении всего на недельку. Потерпеть придётся. А потом я отправлю вас с Юлией на курорт.
     – Вот уж девочку, пожалуйста, оставь в покое. Не нужны ей ни бабушкины телята на выпасе, ни вечно пьяные дед с дядькой.         
     – Лора, – продолжил он строго. – Да, мои родители – простые деревенские люди, возможно, неприятные тебе. Но это моя  семья. И я не могу из года в год выдумывать небылицы, почему приезжаю в отпуск без законной жены и дочери. И нельзя настраивать против них Юлию, ведь в детстве она проводила лето за летом у бабушки с дедушкой в деревне, и тебя, помнится, это очень устраивало. Я просто прошу оказать моим старикам уважение.
     – Хорошо, я поеду. Я обещаю сделать так, как ты просишь. Но при одном условии: Юлия поедет в Дагомыс с подругой, а потом я к ним присоединюсь.
     Андрей не стал более торговаться с женой, настаивая на своем. Такой компромисс его вполне устраивал. Благодарный за благосклонность, он  этим вечером любил её, неприступную и прохладную, особенно нежно и откровенно.

     В полупустом спальном вагоне было тихо, только жёсткий перестук колес ритмично отсчитывал километры. Лариса переодевалась и укладывала вещи в чемодан. Андрей Петрович вышел в тамбур покурить. Он приник к окну, за которым пробуждалась в этот ранний час бесконечная равнина. Поезд обгонял ленивые рваные тучи, щедро окрашенные  розовым рассветом. Мелькали кирпичные строения полустанков, убогие   тёмные деревеньки, разорённые скотные дворы, заброшенные, давно не паханные поля. Нищета и запустение поселились на этой, некогда богатой, земле. В пору его юности было иначе. Андрей невесело подумал о предстоящей встрече с родными. Тоской защемило в душе.

     Он давно уже понял, что русская деревня обречена на гибель. Рухнули ввековые устои, обесценился крестьянский пот. Пышные лозунги бездарных «хозяев жизни», выкормленных коммунистической партией, оболгали кормилицу, разворовали и распродали страну, погубили и разорили землю. Предали Россию и разбежались в разные стороны, туда, где можно отхватить куски пожирней! Что видел Сорокин, приезжая из года в год в родную деревню? Разруху и безысходность в глазах стареющих родителей. Полное равнодушие к жизни спивающихся брата и невестки. Тупость и злость  никем не обласканных племянников. Надо же такому случиться: в Кусковке закрыли школу! Ближайшая – в райцентре, в десяти километрах от деревни. И учить некого, и учить некому. Что людям делать, как жить? Не знал ответа Сорокин.

     Едва они ступили на платформу, состав тронулся, уносясь в большую богатую Москву. Лариса неловко семенила за мужем, который нёс два увесистых чемодана. Ночью прошёл дождь, то и дело приходилось обходить необъятные мутные лужи. Среди грязи Лариса, одетая в розовый брючный костюм и туфли на высокой шпильке, казалась одиноким экзотическим цветком. Андрей выбрал среди скучающих «москвичиков» и «копеек» машину почище, на вид, понадежней, и быстро сторговался с водителем.

     Завидев подъезжающее такси, мать отставила в сторону грабли, которыми чистила коровник, побежала встречать, запричитала, заголосила. Высокая, полная, давно сдавшаяся возрасту женщина в бесформенной вылинявшей кофте. Она обняла сына, обдала крепким духом навоза и затхлой сырости. К невестке прикоснуться не посмела, лишь кивнула приветливо головой. Лариса, нежная, белолицая, с распущенными до плеч обесцвеченными волосами, мило улыбалась свекрови, пытаясь таким образом скрыть накатившую брезгливость.
     Мать засуетилась, провожая гостей в дом. Попутно рассказывала, что Мишка с отцом уехали на лесопилку за штакетником для забора.
     – Мишку с МТС погнали. Пьёть, – объясняла она. – По весне в Норовихе трактор утопил. Нюрке второй год на ферме денег не плотют, только каждый месяц два мешка комбикорма выдают. Хотели сегодня  картохи копать, да дождь помешал. Прошлую осень колхозные тожа в срок не убрали, так всё в поле погнило. А потом понаехали пузатые дядьки в красивых машинах, колхоз банкронтом обозвали. А старший внук Колька «до учителки» поехал. Хотели из школы погнать за двойки, а Нюрка учителке двух гусочек отвозила, шобы поучила его летом, отметки проставила. А Петруха,  душегуб, погнал козлов пастись в лесок. Недавно курочка подохла, порубили, а у ей внутрях яичко разбитое. Видно, пнул ногой сгоряча, да не признался, душегуб этот, Петька. Ох, и лютый растёт!
 
     Позавтракали сырными лепёшками и молоком. Андрей переоделся в деревенскую одежду и пошёл    на подворье искать работу в помощь родителям. А Лариса, сглотнув досаду, заколола на затылке волосы, повязала голову косынкой и, облачившись в старый спортивный костюм, взялась распаковывать вещи, греть в летней кухне воду на печке и отмывать, отскабливать дом.

     На  третий день Андрей всерьёз пожалел, что настоял на поездке жены. Лариса, скрывая за улыбкой раздражение и тошноту на деревенские запахи, целыми днями остервенело начищала полы, стены, окна, посуду, а вечером, прежде чем заснуть, тихонько  зло плакала, уткнувшись лицом в плечо мужа. И он отдавал себе отчёт в том, что настроение жены на грани срыва. Сорокину и самому было тошно. Мать надрывалась работой в свои шестьдесят пять лет. Нюрка лупила пацанов ремнём и дико орала на них матом. Такому нецензурному «фольклору» мог бы позавидовать иной прожжённый мужик. Мишка в тридцать пять лет выглядел младшим братом скорее семидесятилетнему отцу, но не Андрею.

     Батя с младшим сыном начинали каждое утро с крепкой опохмелки, а заканчивали день крутой попойкой, валясь с ног замертво. Мать переживала молча. А невестке было всё равно. Она и сама за ужином лихо опрокидывала стакан самогона, от которого лицо  приобретало свекольный оттенок. Племянников же вообще  трудно воспринимали как детей. У провонявшего дедовой махоркой тринадцатилетнего Кольки был совершенно пустой, отрешённый взгляд. А десятилетний Петька и впрямь  лютовал. Целый день мальчишка слонялся по двору с хлыстом, отведать которого доставалось и кошке, и псу, и бодливым козам – всем, кто попадался на его пути.  Каждое утро на забор вывешивался его мокрый матрас в рыжих вонючих пятнах. Лариса порывалась пристыдить непутёвую мамашу и убеждала лечить сына. Та только отмахивалась, отвешивая тому традиционный утренний подзатыльник за ночной позор.
      
     На пятый день Андрей проснулся с твердым намерением отправить жену на курорт, не испытывая более ни её, ни своего терпения. Светало. По двору прошла мать, позвякивая подойником о ведро. Скрипя пружиной, громко стонал старенький пузатый будильник на комоде. В горнице, где они ночевали, стояла духота. Лариса крепко спала, разметавшись на кровати. Шёлковая сорочка сбилась к верху тела, обнажив округлое бедро, мягкое и нежное вопреки ежедневным истязаниям на тренажёрах. Он наклонился, осторожно поцеловал светлое родимое пятнышко на боку, чуть ниже талии, вдохнул желанное тепло и тихонько прикрыл Ларису простынёй.

     Андрей вывел из сарая приготовленный с вечера старенький велосипед, чтобы  сгонять на станцию и, воспользовавшись служебной бронью, купить билет на поезд для жены. Утро было свежим, колючим. Дух захватывало от тряски по кочкам разъезженной дороги. На шоссе езда пошла веселей. Быстро управившись в железнодорожной кассе, тронулся в обратный путь.

     Не доезжая до Кусковки, миновав мост через Норовиху, Сорокин свернул на едва заметную тропку вдоль реки. Спешился возле кромки густой камышовой поросли. Он оставил велосипед на сырой от росы траве и, раздвигая жёсткие стебли, пошел наугад, нащупывая ногами с детства знакомый зыбкий путь. Он вывел его к маленькой полянке на берегу, где под сенью скрипучей старой ивы затаился Тихий омут. Норовиха заметно обмелела. По солнечному краю  берега зеленоватая вода стояла тиха и прозрачна,  уже кубышки раскрыли свои  жёлтые чашечки. Меж их стеблей, уходящих в илистое дно, сновали любопытные мальки.

     Андрей присел у воды на трухлявый ивовый ствол, поваленный временем. В детстве Тихий омут казался тёмным, загадочным. Деревенские бабушки пугали мальчишек страшной историей про утопленника Ивана, который при полной луне водит в омуте хороводы с чертями. Но, разгоняя страх пацаньей удалью, Андрюшка с ребятами каждый погожий денёк прибегал на Норовиху, чтобы всласть понырять, поплавать наперегонки и порыбачить.
     Именно здесь он признался в первой любви Оленьке. Под защитой ветвей этой ивы случилось между ними по-взрослому в первый раз в ночь проводов его в армию. Спустя два года, лежал Андрей тут на такой же траве под звёздным небом и переживал Оленькину измену: пока служил, спуталась девушка с заезжим студентом-практикантом и уехала в город, вышла замуж, родила. Протяжный шорох камышей на Тихом омуте тогда-то и нашептал твердое решение: уехать из родной деревни далеко-далеко в большой город и начать строить жизнь заново. Много лет Сорокин строил планы вернуть Оленьку, но, узнав, что она родила мужу второго, потом третьего сына, отчаянно  женился на «снежной королеве».
     Изнеженная генеральская дочь, Лариса Зубкова сама выбрала Сорокина себе в мужья, устав от назойливых ухажёров–карьеристов. Молодому лейтенанту, выпускнику института юстиции, шёл тогда двадцать седьмой год. У Ларисы, двумя годами его старше, наступил, по её мнению, критический возраст для замужества и рождения ребёнка. Кандидатура Сорокина показалась единственно подходящей, потому что парень не молол чепухи, не мозолил глаза, а только издали любовался изящной дочерью генерал-майора Областного Управления внутренних дел. И разговаривал с ней запросто, без прогиба спины, как с умной, интересной девушкой. Семейные отношения между ними складывались сложно. Лариса, привыкшая к обеспеченной жизни, никак не соглашалась с отказом мужа принять покровительство папы. Ей тесна была шумная малосемейка, она не умела распорядиться скудным бюджетом. По её мнению, карьерный рост Андрея постоянно буксовал. Только теперь жена успокоилась: муж полковник, квартира четырёхкомнатная, огромная, только машину бы покруче для полного счастья.

     Из года в год, с каждым приездом на родину, Норовиха мелела, теряя актуальность имени, бережок Тихого омута всё гуще заиливался. Неизменными казались бесконечные споры речных ласточек, вспарывающих густой жаркий воздух на бреющем полёте, бдительное покрякивание диких уток, гнездящихся в камышах, без умолку шепчущихся с ветерком. Андрей спрашивал себя: «Жизнь, построенная своим трудом – это ли не счастье?» А на ум приходило лишь одно: в тихом омуте черти водятся… А какие черти водятся в его тихой, упорядоченной семейной жизни, он и сам толком не знал.

     Возвращался домой пешком, ведя по обочине велосипед. Издалека приметил, как от их калитки отъехал другой велосипед, унося вдаль гибкую девичью фигурку. И в линии спины, и в гордой посадке головы привиделось что-то до боли родное.
     – Кто у нас был? – спросил у матери, ставя велосипед в сарай.      
Та замялась на некоторое мгновенье и ответила, что почтальонка привозила  им с дедом пенсию.
     – А чья это девчонка?
     – Да и не девчонка вовсе, – опустила глаза мать, – Пантюхова Ольга теперь у нас почтальонка. Мать зимой похоронила и осталась тут, а сыновья – в городе.
     –  А муж Ольгин?
     – Так муж, говорят, давно её бросил, мальчишки совсем маленькими были. На том разговор и закончился.
    
     Жена, узнав, что ночным поездом выезжает в Сочи, радостно занялась упаковкой чемодана. Но за ужином разгорелся скандал. Вот они, черти, и замутили «тихий омут».
     Собирая вещи, Лариса обнаружила пропажу золотого кольца, которое лежало на комоде среди косметики. Обведя обиженным взглядом собравшееся за столом семейство, она задала вопрос о его местонахождении. Повисло жуткое молчание.  Потом воздух в комнате будто взорвался. Со всех сторон понеслись пьяные крики свёкра, брата и невестки:
     – На кой чёрт сдалось твоё рыжье! –  Нечего бросать, где попало, свои цацки! – Что ж ты родню ворами выставляешь! –  Конечно, прокурорской жене деревенская родня, что кость в горле! –  Припёрлась щеголять тут заморскими нарядами!
     Молчали, опустив вороватые глаза, племянники. Да мать смолчала, не зная, кому на помощь кинуться. Лариса, заливаясь слезами, убежала в горницу. На окаменевшем лице Андрея играли желваки. Не выдержав, он стукнул кулаком по столу и под грохот незатейливой деревенской посуды прикрикнул: «Молчать!».
      
     Он обхватил ладонями голову, пытаясь сдержать негодование:
     – Что здесь происходит, объясните мне! Я приехал в отчий дом вместе с женой. И что я вижу? Где семья, в которой всегда было уважение друг к другу? Видит бог, не хотел я при Ларисе затевать этот разговор, откладывал, но обстоятельства вынуждают. Вы посмотрите на себя – как вы живёте! Пьянки, ненависть, деградация! Я не узнаю тебя, отец! Почему ты из работящего, крепкого хозяина превратился в горького пьяницу? Дом рушится, хозяйство запущено. А ты, Мишка, просто моральный урод! Ты не только свою жизнь прожигаешь, но и жизнь своих сыновей! Посмотри на них! Посмотри! Это кто? Это разве Сорокины? Будущие русские мужики? Это два подрастающих отщепенца и негодяя! И не надо быть прокурором, чтобы понять, кто виновник пропажи в доме.
     – Не смей хаять моих пацанов! – завизжала Нюрка.
     – А ты вообще молчи. Тебя не то, что женщиной, бабой трудно назвать! В городе бомжихи краше выглядят! Вот, до чего ты опустилась. И если бы мать не горбатилась от зари до зари, вы все давно бы по миру пошли… – подвёл черту Андрей.
     – Ты кто тут такой? Самый умный, что ли? – Мишка, сжав кулаки, хотел было броситься на брата, но потерял равновесие и грохнулся на пол, увлекая за собой клеёнку со стола. Посыпалась посуда.

     Мать кинулась поднимать непутевого младшего сына.  Отец и Нюрка повисли на Андрее. Кольку и Петьку словно ветром сдуло. Андрей легко сгрёб в охапку нападавших. Отца усадил обратно на стул, а царапающуюся невестку выволок на крыльцо и, зачерпнув по ходу воды из ведра, выплеснул полный ковш ей в лицо. Нюрка обмякла, часто-часто заморгала бесцветными глазами и с воплем «убил, подлюка!» плюхнулась на ступеньку бесформенной задницей. Андрея трясло. Он вернулся в дом и решительно заявил:
     – Сейчас я отвезу жену на вокзал. Ночевать останусь у Ивана, он давно звал. А завтра – чтобы ни одной пьяной рожи в доме. В противном случае – тоже уеду, навсегда. И мать увезу с собой. Пусть хоть на старости лет поживет спокойно.

     Вспоров густые сумерки мощным прожектором, состав, набирая скорость, умчал Ларису на Юг. На привокзальной площади Сорокина ждал в машине Иван Кусков, однокашник и душа ребячьей компании в прошлом. Друзья обнялись, крепко приветствуя друг друга.
     – Мои тоже на Югах загорают, – весело подмигнув глазом, поделился Кусков. – Сейчас едем ко мне и гудим на всю катушку, как в старые, добрые времена.
     Андрей хмуро кивнул в знак согласия.
     – Что-то ты, дружок, не весел, буйну голову повесил! Горюешь, что твоя красавица одна укатила?
     – Да нет, привык уже. С роднёй нелады у нас вышли, – не стал вдаваться в подробности Андрей.
    
     Вскоре выехали на окраину районного центра, где раскинулись просторные угодья с несколькими солидными кирпичными особняками.
     – Вот, любуйся, – похвастался Иван, когда автоматически открылись ворота, и машина въехала в усадьбу, – весной новоселье справили.
     – Богато живете, господин глава районной администрации, надо думать: не по средствам…
     – По средствам, по средствам, господин прокурор. Я перед законом чист, как стёклышко! Всё, что нажито непосильным трудом, плюс солидный кредит в банке на десять лет. Так что криминал мне не шей.
    
     Хозяин с гордостью провел гостя по удобно спланированному и дорого обставленному дому, не утаив ни малейшего закутка, и пригласил по-простецки попировать на кухне, по-домашнему. Иван щедро выставил на стол закуску и выпивку, и под рюмочку стала складываться задушевная беседа. Андрей поделился с другом своими разочарованиями насчет семьи, посетовал на разруху в деревне и задал прямой вопрос:
     – Ну, и как тебе, глава, живётся? Спокойно ли? Счастливо ли? Как ты руководишь, хозяйничаешь так, что сам богатеешь, а людям хуже и хуже становится жить на земле?
 
     Кусков не обиделся, только посерьёзнело его широкоскулое, плоское лицо с коротким приплюснутым носом, тонкими насмешливыми губами и небольшими круглыми глазками под выцвевшими бровями. Освежив бумажной салфеткой потную лысину, друг ответил:
     – Знаешь, Петрович, всяко мне живется. Вот только упрекать меня не надо, от меня не многое зависит. Я ведь за каждый разорённый колхоз до крови бился. Но не в моих силах разводить тяжбы с областным начальством, а оно напрямую пляшет под столичные дудки. Москва–матушка воду мутит, правители наши хитроумные. Эх, да что объяснять! Ты и сам мужик грамотный: законы покрепче моего знаешь, в политике разбираешься. Попрешь ли против государственной власти? Люди без работы, без завтрашнего дня живут, вот и пьют беспробудно, выживают из последних сил. Мужики на деревне, сам помнишь, всегда крепко выпивали, да только стопор был – работа, дисциплина. Пить – пили, но чести не теряли.
 
     – Тошно смотреть, Иван Иваныч, душа болит,  – вздохнул Сорокин.
     – И у меня болит не иначе. Не надо, Андрюха, осуждать, ведь  со стороны оно всегда проще выглядит. А ты попробуй сам изменить что-нибудь, попробуй… На пенсию-то когда?
     – Последний год выслуги пошёл, – ответил Андрей.
     – Вот и давай, приезжай, молодой пенсионер, поднимай хозяйство. Помогу тебе оформить фермерство, кредит, поддержу, где надо. Есть у меня в районе несколько серьезных хозяев, вкалывают – живут, одним словом. Приезжай, возвращайся на землю и вкалывай, а не суди со стороны. Хотя… вас, служивых, из теплых креслиц только ногами вперёд можно вынести! –  пошутил Кусков. – Что, друг, небось, уже ночами генеральские погоны снятся? 
Сорокин оставил без ответа едкое замечание Ивана. Конечно, друг где-то был  прав…
      
     Разговоры и воспоминания разбередили душу. Андрей долго не мог уснуть, приноравливаясь к мягкому дивану в кабинете хозяина. Почему-то хотелось плакать, как в детстве. Не давали покоя думы о судьбе своих родных, о своей жизни. Размеренная, спокойная, благополучная, ладно скроенная и прочно шитая своими руками и головой, казалась она ему порой такой хрупкой, ненастоящей и обманчивой. Он очень любил Ларису, всегда был верен ей, но в их отношениях неуловимо присутствовала какая-то недоговоренность, неискренность. Их отношения, скорее, были похожи на некие традиционные ритуалы, в которых сквозила фальшивинка. Не случались между ними задушевные беседы, откровенные открытия. Каждый жил сам по себе, в каком-то своём замкнутом пространстве. Супруга для Андрея Петровича была женщиной желанной, но её сдержанность и холодность постепенно сгладили его страсть, и жизнь стала тусклой и блёклой.

     Забывшись в дрёме, Андрей продолжал свои размышления. Год за годом, событие за событием реверсом протекли в его сонном сознании. Память оставила позади противоречивое, но яркое начало супружеской жизни Сорокиных. Тут же всколыхнулись, вспыхнули в мозгу потрясения юношеских лет. И с резким пробуждением вдруг осознал он, что самое чистое и настоящее было давным-давно там, на берегу Тихого омута. Андрей захлебнулся в нахлынувшей нежности и любви, почти физически ощущая Ольгино присутствие рядом: изгибы её стана, полынный запах черных тяжёлых кос, доставшихся по наследству от прабабки–цыганки, нежность губ, озорно теребящих мочку его уха. Закружило, захороводило, захлестнуло желание любить, сходить с ума…

     Целый день  Андрей не находил себе места. Он тщетно пытался продумать встречу с Ольгой: как придёт, что скажет, как посмотрит в глаза. Но что-то  никак не складывалось. В доме была тишина. Отец и Мишка были почти трезвые и старались не попадаться ему на глаза. Мать с Нюркой молча управлялись по хозяйству. Поздно вечером собрали на стол ужин и возглавили его бутылью самогона.
     –  Не мы у тебя в гостях, не командуй, – упрекнула мать хмуро.
Андрей выпил кружку молока и резко вышел из дома.

     Показалось, что Ольга ждала его, сидя на лавочке у своего забора. Скрипнула калитка, прошуршали шаги по дорожке, мощёной кирпичом. В доме хозяйка, не поднимая глаз, принялась собирать на стол. Она едва притронулась к еде, только с нежной радостью смотрела, с каким удовольствием ужинает ночной гость. Ольга взялась за крынку с молоком, чтобы наполнить его стакан. Рука дрогнула, молоко пролилось на скатерть. Взгляды их, наконец-то, схлестнулись: жадно, прочно – не разомкнуть. Встрепенулись руки навстречу друг другу. Спрятав лицо у него на груди, женщина беззвучно заплакала. Андрей потерял голову. Так хотелось спрятать, укрыть, защитить её, беспомощную, безутешную, отвести беду и разделить одиночество. Не помня себя, схватил на руки, унёс её, прежнюю, лёгкую, в дальнюю горницу, где возвышалась взбитой периной старенькая скрипучая кровать.

     Эти двое забыли про весь мир вокруг. Никого не существовало на Земле  в эту ночь: только он и она. И, казалось, сама луна, любопытно подглядывающая в оконце, завидует им! Горяч был воздух от нежности, влажны сбившиеся простыни от неудержимой страсти, и невозможно  насытиться, оторваться друг от друга. Андрей узнавал любимый запах волос, ловил губами толчки кипящей крови во впадинке меж ключиц, его руки вспоминали именно эти линии тела, оставшиеся прежними, несмотря на пролетевшие десятилетия. Да, это она с ним по-прежнему рядом, семнадцатилетняя Оленька, его первая любовь…

     Давно рассвело. Они лежали без сна, обессилившие и счастливые, не разнимая крепких объятий, не желая расстаться ни на мгновенье. Первой заговорила Ольга:
     – Как долго я ждала этой ночи… Думала, никогда уже она не случится… Вот ведь как теперь… Можно дальше жить. Видно, простил меня все-таки бог, подарил эту ночь. Ты меня тоже простил?
     – Я  никогда не считал тебя в чем-либо виноватой. Мне не в чем тебя винить. Я люблю тебя  всю жизнь. Мы должны быть вместе.
     – Не надо говорить глупости, Андрюша, – ладонь женщины легонько коснулась его губ. – У тебя давно своя жизнь, обязанности перед семьей, у меня – своя, в которой подводных камней не перечесть. И дорожки наши вряд ли пересекутся впредь.
     Андрей нежно погладил её чёрные кудри с едва заметными проблесками серебра, разметавшиеся по подушке, и решительно ответил:
     – Неправда. Мы можем быть вместе потому, что так оба хотим. Я увезу тебя в город, помогу найти хорошую работу, жильё для нас. Мы обязательно должны быть счастливы!

     – И в качестве кого я поеду? Запасной жены? Разлучницы? Нет. Я останусь здесь и буду  или выживать вместе с этой старой деревней, или вместе с ней умирать. Я так решила…
     Андрей прожил у Ольги всю неделю: латал крышу птичника, поправлял забор, колол дрова на зиму. В Кусковке не осталось ни одного наблюдателя, равнодушного к этой истории. И вот листок календаря напомнил об отъезде.

     Семья проводила Андрея без слов, без слёз. Лишь мать широко перекрестила на прощанье. Он сел в присланную Иваном машину и ни разу не обернулся посмотреть на оставшиеся позади дома родной деревни, где половина дворов – Кусковы, половина – Сорокины, а остальные – так, пришлые. Не стал прощаться с Норовихой, с Тихим омутом, не окинул долгим взором бескрайнюю пустынную степь.

     В купе, под нервный перестук вагонных колес, до боли сжалось его отчаявшееся сердце. «В тихом омуте черти водятся… в тихом омуте черти водятся…» – ныло оно. Что теперь ты прикажешь своему сердцу, Андрей Петрович Сорокин, полковник, старший советник юстиции, заместитель прокурора, примерный семьянин? Что скажешь своей совести? Что опозорил женщину и бросил  на растерзание болтливым языкам? Что не приедешь больше в отчий дом, где люди перестали любить и понимать друг друга? Что не знаешь, как теперь будешь любить и ласкать свою «снежную королеву»? Что с прежним хладнокровием и рвением будешь тянуть прокурорскую службу и осторожно брать взятки? Или позволишь-таки чертям взбаламутить твой «тихий омут»? Выйдешь через год на пенсию, отречёшься от всего нажитого и вернешься на землю, чтобы строить на ней новую, справедливую жизнь? Что будешь счастлив любовью к своей Оленьке?
     Что ответишь своей совести, Андрей Петрович Сорокин? 

2006