Эпитафия величия

При чем же тут величие, а тем более эпитафия? Именно за счёт таких людей и героев рассказов, мы знаем крайности человеческого существования. Смерть - не всегда биологический конец.

Он шел долго - так долго, что время сплелось в единую серую пряжу сумерек. Его путь лежал по краям, но не географическим, а тем, что проступают сквозь трещины в человеческой душе. Он видел города, где алчность вымощала улицы позолоченной брусчаткой, и поселения, где уныние висело в воздухе гуще тумана. Он проходил мимо пороков, как мимо знакомых пейзажей, не осуждая, лишь наблюдая. Им двигало нечто большее, чем усталость от мира - чистое, неутолимое любопытство к его изнанке.

И вот, на самом краю, где карты королевства обрывались белым пятном, а земля постепенно переставала быть землей, он нашел Ее.

Бездна не зияла, как рана. Она манила.

Это был не провал в земле, а нечто иное - словно само пространство здесь истончилось, стерлось, обнажив подложку реальности. Края ее были смазаны, расплывчаты, и в них переливались все цвета гниющего перламутра и застывшей крови. Оттуда не доносилось ни звука, но в тишине стоял гул - низкий, на грани слуха, бивший в висках пульсацией пустоты. Это был гул отчаяния, того самого, что копится в горле криком, который так и не вырвался. И одновременно - сладкое, густое, удушающее эхо всех желаний, когда-либо шептавшихся в темноте.

Он стоял на краю, и ветра не было, но что-то холодное и липкое обволакивало его кожу, будто сама атмосфера здесь была тяжелой, как смола. В глубине, если это можно было назвать глубиной, мерцали отражения - не его лица, а обрывков лиц, теней, сцен. Мелькнул блеск несытой жадности, искаженное гримасой наслаждение, слеза без причины. Все это было зеркально, но криво, как в разбитом стекле, и ко всему будто хотелось прилипнуть, забыться.

Он не искал славы. Слава была жалкой монетой в сравнении с этим. Он хотел увидеть. Узнать, что за ужас, настоящий, всеобъемлющий, лежит в основе человеческого падения. Не бытовой страх, а ужас метафизический, пустой, как космос, зеркальный, как самопознание, и липкий, как первородный грех. Хотел ступить на ту грань, за которой либо теряют себя навсегда, либо возвращаются, неся в глазах отсвет абсолютной тьмы.

Он сделал шаг вперед. Край под ногой не был твердым - он проваливался, как густой дым, но не падал, а медленно, с сопротивлением, погружался в эту субстанцию. Липкий холод обнял его лодыжки, пополз выше. Воздух (если это был воздух) сгущался, наполняясь запахом старого пергамента, влажной земли и чего-то сладковато-гнилостного - запахом забытых надежд.

Погружение было не падением, а растворением. Темнота вокруг не была просто отсутствием света. Она была сущностью. Зеркальной - ибо в ней множились его собственные сомнения, страхи, мелкие желания, вырастая до чудовищных размеров. Пустой - потому что за этим калейдоскопом отражений не было ничего, лишь всепоглощающее, равнодушное Ничто. И липкой. О, да. Она прилипала к сознанию, цеплялась за воспоминания, окрашивая их в грязные, мутные тона. Радость детства оборачивалась щемящей тоской по несуществующему, любовь - собственническим удушьем.

Он видел корни ужаса. Это был не монстр из тьмы. Это была сама возможность. Возможность полного растворения, стирания границ «я». Бездна показывала ему, что человек - лишь временная, хлипкая форма на поверхности бесконечного океана инстинкта и отчаяния. Ужас был в осознании этой хлипкости, в ее зеркальном отражении, которое тянулось вглубь, теряясь в пустоте, и в липком, сладковатом соблазне просто… перестать сопротивляться. Перестать быть.

Он хотел крикнуть, но звук застревал в горле, впитываясь липкой тьмой. Он пытался вспомнить свое имя, причину, по которой пришел сюда, но мысли плыли, как капли масла в черной воде. Бездна не атаковала. Она просто была. И своего присутствия было достаточно, чтобы размочить душу до состояния первобытной, аморфной твари.

В какой-то момент, уже почти потерявший ощущение собственного тела, он почувствовал не толчок, а тихое, бесповоротное щелк. Не снаружи, а внутри. То ли лопнула последняя тонкая пленка, отделявшая его от всеобщего, то ли бездна наконец показала ему свое истинное лицо - отсутствие всякого лица.

И тогда он… не повернул назад. Потому что понял - назад пути нет. Можно лишь вынести отсюда это. Можно подняться, вытолкнуть свое существо из смолистых объятий, оторвать с хлюпающим звуком, будто плоть отстает от стальной плиты на морозе.

Он сделал нечеловеческое усилие. Не телом - его почти не осталось, - а той самой хлипкой формой, которую так жаждала растворить пустота.

На краю, где кончалось королевство, теперь стояла фигура. Та же, что и прежде, но не та. Плащ висел на нем, как на вешалке. Он дышал, и пар от дыхания не уносился ветром, а медленно стекал вниз, каплями, похожими на деготь.

Он обернулся, глянул в сторону мира людей. Его глаза… в них не было безумия. Не было и мудрости. Они были просто пустыми. И зеркальными. Если бы кто-то посмотрел в них сейчас, то увидел бы не свое отражение, а темную, бездонную пропасть, на дне которой шевелится что-то липкое и безымянное.

Он пошел прочь от края, обратно к городам и их порокам. Но теперь он нес бездну с собой. Не как память, а как часть своей сути. Границу он узнал. И с нее уже не возвращаются. Возвращается лишь ее тихий, ненасытный отголосок, запертый в зеркальной глубине взгляда.