Приют безмолвных книг

     Посвящается всем, кто верит, что у книг есть душа.

     Мой отец, Игнатий Ильич Сафонов, держал книжную лавку на Лиговском проспекте, в тени огромного, вечно грязного доходного дома с подворотней-китовой пастью. Лавка называлась «У Игната» и больше походила на пещеру Аладдина, если бы Аладдин торговал подержанной литературой и жил в Петербурге .

     В то утро, когда мне исполнилось шестнадцать, отец, как всегда безупречный в своем потёртом пальто, жестом фокусника снял с полки книгу, завёрнутую в пожелтевшую газету «Правда» за 1975 год.
     — Это подарок, Лёва. Но прежде я должен кое-что тебе показать.

     Мы вышли из лавки и нырнули в арку соседнего дома. Мир изменился: вместо шума проспекта — глухая тишина промозглого двора-колодца. В центре его, присыпанный первым снегом, стоял облезлый чугунный фонтан с наядами, чьи лица стёрло время. Отец толкнул неприметную дверь в фундаменте, которую я за всю жизнь не замечал.

     За ней пахло сыростью, старой бумагой и чем-то ещё, едва уловимым — может быть, ладаном, а может быть, просто пылью веков.
     — Это Приют Безмолвных Книг, — сказал отец. — Сюда попадают книги, забытые миром. Книги, у которых нет больше читателей. Но каждая из них хранит в себе чей-то голос, чью-то душу. Запомни этот путь, Лёва. По обычаю, каждый посвящённый должен выбрать одну книгу и стать её хранителем. Он обязан убедиться, что она не исчезнет навсегда. Сегодня твой черед.

     Подземный зал уходил в полумрак, уставленный стеллажами до ржавых сводов. Тишина здесь звенела в ушах. Я бродил между ними, проводя пальцем по корешкам. И вдруг одна книга словно шагнула мне в руку. Тонкий томик в кожаном переплёте, тронутом плесенью. На корешке было вытеснено: «А.С. Грибоедов. Горе от ума». Я открыл титульный лист.

     Вместо привычного года издания там стояла дата: «Лето Господне 1823, Санкт-Петербург. Список с экземпляра для друзей».
     А ниже, бисерным почерком, была приписка: «Прошу того, кто откроет эту книгу, найти моего сына. Скажите ему, что я не сгорел. Скажите ему, что я жду на Гороховой, в доме с атлантами. Он знает. Грибоедов не умирал. Грибоедов...».
     Последнее слово обрывалось кляксой, похожей на засохшую кровь.

     Я поднёс книгу отцу. Он надел очки, долго вглядывался в надпись, и его лицо, всегда спокойное, побледнело.
     — Этого не может быть, — прошептал он. — Эту книгу пятнадцать лет назад выбрал один человек... твоя мать.
     — Мама? — Мать я помнил смутно: тёплые руки, запах яблок и внезапная пустота, когда мне было пять. Говорили — несчастный случай на железной дороге.
     — Она искала что-то. Говорила, что книги могут рассказать правду, если их правильно спросить. А через месяц после того, как она взяла эту книгу, она пропала. Исчезла, Лёва. А милиция нашла её пальто на мосту.
     Сердце бешено заколотилось. Я посмотрел на надпись. Слова «Грибоедов не умирал» пульсировали в свете одинокой лампочки. Я знал, что должен пойти туда. Дом с атлантами на Гороховой стоял до сих пор, мрачный и величественный, один из многих, что помнят Пушкина и долгие петербургские ночи.

     Гороховая улица встречала ледяным ветром с Невы. Дом действительно был украшен двумя могучими атлантами, подпирающими балкон. Серые, с облупившейся краской, они казались живыми в сумерках.
     Парадная была открыта. Тёмная лестница пахла кошками и извёсткой. Я поднялся на третий этаж, куда вели следы от протекторов на пыльных ступенях. Квартира номер 9.

     Дверь мне открыл сухой старик с глазами разного цвета: один — карий, другой — мутно-зеленый.
     — Я ждал тебя, Лёва. Или ты думал, перо само пишет такие письма? — он кивнул на книгу в моих руках. — Проходи. Тень твоей матери давно здесь поселилась.

     Квартира оказалась не просто жильём, а архивом. Тысячи папок, стопки пожелтевших рукописей, пишущие машинки с вставленными листами, как скелеты. На стенах — портреты: Гоголь, Достоевский, Блок, Мандельштам... И всюду надписи: «Помилован», «Забыт», «Жив», «Сам сжег».
     — Кто вы? — выдохнул я.
     — Я — сторож. Можно сказать, комендант этого общежития. Приюта Безмолвных Душ. Вы там книги храните, а я храню тех, кто в этих книгах живёт. Или тех, кто хотел бы в них жить, да судьба вышла кривая, — он улыбнулся щербатым ртом. — Твоя мать, умница, поняла это. Поняла, что литература — это не выдумка. Это фабрика призраков. Стоит кому-то написать "Он вошёл в комнату", и призрак уже здесь. И некоторые из них... задерживаются.

     Он провёл меня в комнату, заставленную старыми зеркалами. В одном из них, мутном, как оконце в прачечной, я увидел силуэт женщины. Она стояла ко мне спиной, гладя чью-то тёмную голову — ребенка.
     — Мама? — голос мой сорвался.
    
     Женщина обернулась. Это было лицо моей матери, такое же молодое и прекрасное, каким я его помнил. Она улыбнулась, прижала палец к губам и кивнула куда-то в сторону. Рядом с ней стоял темноволосый молодой человек с безумными, горящими глазами, в сюртуке прошлого века. Он держал в руках плотную тетрадь и что-то быстро писал огрызком карандаша прямо по стеклу, изнутри. Слова вспыхивали и гасли: «...мильон терзаний... горе от ума... горе от ума...»
     — Грибоедов? — прошептал я.
    
     — Он самый, — старик хлопнул меня по плечу. — Не смог уйти на тот свет, не дописав. Или, может, дописал уже всё, да привык. И твоя мать, когда нашла эту книгу, тоже захотела остаться. Послушать, о чём шепчутся призраки классиков.
     — Но она жива! Я видел! Верните её!
     — Никто никого не держит, мальчик. Мы лишь приют. Дверь открыта всегда. Но она сама не хочет уходить. Говорит, тут интересней, чем там, — он махнул рукой в сторону замёрзшего окна, за которым мерцали огни вечернего Петербурга. — У неё здесь дело. Она помогает новым душам обжиться. Вон, видишь, Грибоедову дневник новый принесла, а то у него старый кончился.

     Мать в зеркале снова улыбнулась и кивнула на дверь, словно прощаясь. Молодой человек в сюртуке поднял голову, встретился со мной взглядом и чётко, беззвучно, произнёс губами: «Не ходи сюда. Живи».

     Я очнулся на Гороховой, у подножия атлантов. Было утро, свежий снег замёл мои следы. Грибоедовский томик по-прежнему был у меня в руках. Я открыл его. Надпись исчезла. Страницы были чисты, как в день печати.

     Я вернулся в лавку. Отец стоял у окна, глядя на пустынный Лиговский.
     — Ну как, сходил? — спросил он, не оборачиваясь.
     — Сходил.
     — Ты её видел?
     Я долго молчал. Потом подошёл к полке и поставил книгу на место.
     — Пап, она просила передать, что у неё всё хорошо. И что Грибоедов просит не беспокоиться — он дописывает вторую часть. Сцены в провинции.
     Отец усмехнулся, не поворачиваясь.
     — Это хорошо. А то всё "горе" да "горе"... Пусть уж лучше пишет.

     Так я узнал, что в Санкт-Петербурге есть места, куда можно зайти за книгой, а можно и остаться в ней навсегда. И что моя мать, возможно, просто очень любила читать. Так любила, что решила больше не закрывать обложку...