Мелодия невозможной любви

ГЛАВА 1. ВСТРЕЧА ВЗГЛЯДОВ

Вечер опускался на Сочи медленно, как занавес в театре, который не хочет завершать последний акт. Солнце уже коснулось края моря, но не уходило — замерло на миг, разливая по горизонту расплавленное золото, розовое золото, золото с примесью крови и мёда. Оно лизало верхушки пальмовых крон, цеплялось за белые парапеты набережной, дробилось в стёклах прибрежных отелей тысячами мелких, слепящих осколков. Море дышало тяжело и ровно, как спящий гигант, и каждый его вздох оставлял на песке кружево белой пены, чтобы в следующий миг слизнуть его обратно в солёную бездну.

Воздух был густым, почти осязаемым. В нём смешались все запахи этого вечера: йод и соль, нагретый за день песок, сладковатый аромат цветущих магнолий из прибрежного сквера, жареный миндаль из ларька у ротонды и тонкая, едва уловимая нота — запах приближающейся ночи, прохлады, тайны. Люди на набережной дышали этим воздухом, пили его, вбирали в себя, и оттого казались чуть пьяными, чуть замедленными, чуть более склонными к мечтам, чем днём.

Артём стоял в своей привычной нише — у широкой каменной балюстрады, откуда открывался вид сразу на всё: на море, на закат, на бесконечный поток гуляющих. В белом льняном пиджаке, который даже в этой вечерней духоте сидел на нём свободно и элегантно, он был похож на моряка с дореволюционной открытки, на поэта, случайно забредшего в курортную суету. Тёмные волосы чуть влажны от испарины, тонкие пальцы уже легли на струны, готовые родить звук.

Он закрыл глаза на секунду, вбирая в себя этот вечер, этот свет, это дыхание моря. Потом пальцы дрогнули, и в воздух полилась мелодия.

Она была старой, как сама тоска. «Summertime». Джордж Гершвин. Эта музыка знала всё о длинных, томительных вечерах, о любви, которая где-то рядом, но никак не придёт, о надежде, которая тлеет, как тот самый закат, отказываясь гаснуть. Артём не просто играл — он разговаривал со своим инструментом. Гитара дышала в такт его дыханию, стонала, шептала, взмывала вверх и падала вниз, как чайка над волной. Пальцы бежали по струнам, извлекая из них не просто ноты, а саму суть этого вечера — его золото, его соль, его неизбежный уход в ночь.

Он не смотрел на прохожих. Он играл для моря. Для того последнего луча. Для себя.

И в этот миг, когда нота «си» повисла в воздухе, готовая сорваться в разрешение аккорда, свет фар скользнул по его лицу.

Длинный, чёрный лимузин, сверкающий лаком, как жук-скарабей, медленно пробирался сквозь вечернюю толпу. Он был чужим здесь, в этой курортной простоте, куском иного мира — мира стекла, бетона, красных дорожек и ослепительных вспышек. Его тонированные стёкла были непроницаемы, как вода в ночном море. Он плыл сквозь людской поток, бесшумный и надменный, и люди расступались, провожая его взглядами, полными смеси любопытства и лёгкого презрения.

Внутри, в прохладном, пахнущем кожей и дорогими духами полумраке, сидела Она.

Елена. Елена Анатольевна Калугина. Звезда.

Она откинулась на спинку сиденья, прикрыв глаза. День был бесконечным: перелёт, пресс-конференция, улыбки, позирование, бесконечные вопросы. Её лицо, то самое лицо, которое смотрело с афиш, с обложек глянцевых журналов, с экранов телевизоров по всей стране, сейчас было расслаблено, но в уголках губ залегла тень усталости. Красота её была не крикливой, не вызывающей. Она была глубинной — в линии скул, в изгибе шеи, в той особой, породистой посадке головы, которая не покупается, а даётся либо кровью, либо годами работы над собой. Тёмные волосы убраны в небрежный, но безупречный узел, открывающий длинные серьги с тёмными камнями, мерцающими, как ночное небо. Платье — простое, чёрное, струящееся — делало её похожей на дорогую, но печальную вдову.

Рядом, чуть наискосок, сидел Дмитрий Игоревич Кузнецов. Он говорил по телефону, резко, отрывисто, решая какие-то вопросы, от которых, видимо, зависели судьбы контрактов, премьер, гонораров. Его присутствие заполняло салон лимузина, как запах его дорогого, тяжёлого парфюма. Елена давно перестала вслушиваться в его слова. Она смотрела в окно, на проплывающую мимо вечернюю жизнь.

Взгляд скользил по лицам, по витринам, по огням. Ничто не цепляло. Всё было привычным, чужим, далёким.

И вдруг — звук.

Он проник сквозь тонированное стекло, сквозь шум кондиционера, сквозь бубнение Дмитрия. Тонкий, живой, вибрирующий. Она не сразу поняла, что это. Потом узнала. «Summertime». Старая, щемящая мелодия, которую пела когда-то её мать, давно, в другой жизни.

Елена повернула голову. И увидела Его.

Он стоял в золотистом свете уходящего солнца, белый пиджак горел, как маяк. Глаза его были закрыты, пальцы творили на струнах что-то невероятное, и всё его существо было отдано музыке. Он не видел её, не знал о ней. Он просто играл. Для моря. Для вечера. Для себя.

И в этот миг, короткий, как вздох, между ними что-то произошло. Не удар молнии. Не озарение. Нечто более тонкое. Ниточка. Паутинка. Она протянулась от его гитары, через стекло, через весь этот вечерний, пахнущий солью и счастьем воздух, прямо к ней, к её уставшему, очерствевшему сердцу. Ей вдруг захотелось, чтобы лимузин остановился. Чтобы она вышла. Подошла. Села рядом на парапет и слушала, пока не погаснет последний луч.

Лимузин качнулся, объезжая припаркованный фургон, и видение исчезло. Стекло снова стало чёрным, непроницаемым. Музыка стихла, заглушённая расстоянием и шумом мотора.

Дмитрий закончил разговор, повернулся к ней.
— Лен, завтра в восемь съёмка. Не забудь, у тебя примерка в семь.
Она кивнула, не глядя на него. Её взгляд всё ещё был там, на набережной, у каменной балюстрады. Белый пиджак, закрытые глаза, летящие над струнами пальцы.

— Что-то случилось? — спросил Дмитрий, почувствовав странную паузу.
— Нет, — ответила она тихо. — Ничего. Просто… музыка.

Он хмыкнул, не поняв, и отвернулся к окну.

А на набережной Артём доиграл последний аккорд. Пальцы замерли. Тишина, повисшая после музыки, была полной, звонкой, как натянутая струна. Он открыл глаза и проводил взглядом удаляющийся чёрный лимузин. Просто очередная дорогая машина, везущая очередных важных людей в очередную важную жизнь. Но что-то кольнуло внутри. То ли свет фар, скользнувший по лицу. То ли ощущение чужого, невидимого взгляда, остановившегося на нём на долю секунды.

Он посмотрел на море. Закат почти угас. Золото стало пеплом. Зажигались первые фонари. Он перевёл дыхание и начал новую мелодию. Свою. Ту, что родилась только что, в этот самый мимолётный миг. У неё ещё не было названия. Но в ней уже звучала тоска по чему-то неслучившемуся, по взгляду, который, может быть, померещился, по любви, которой ещё нет, но которая уже где-то рядом, за ближайшим поворотом, за следующим лучом заката.

Встреча взглядов состоялась. Один из них был открытым, играющим для моря. Другой — спрятанным за тонированным стеклом лимузина. Но нить была протянута. И музыка, старая, как мир, стала её первым, робким узелком.
ГЛАВА 2. ОЧАРОВАНИЕ ЭКРАНА

Три дня после того вечера Артём ловил себя на странном, необъяснимом беспокойстве. Оно не было болезненным — скорее, напоминало зуд в кончиках пальцев, когда они, уже наигравшись, всё ещё помнят мелодию и просят продолжения. Он возвращался на своё место у балюстрады каждый вечер, играл те же мелодии, смотрел на тот же закат, провожал взглядом те же машины. Но чёрного лимузина больше не было. И, что странно, его отсутствие стало почти физически ощутимым — как выпавшая нота в знакомом аккорде, как тишина там, где должно быть эхо.

Он смеялся над собой. Мало ли дорогих машин проезжает по набережной Сочи в курортный сезон? Мало ли важных людей прячется за тонированными стёклами? Это была случайность, игра света, аберрация уставшего после долгого дня зрения. Но сердце, эта глупая, необучаемая мышца, отказывалось верить в случайности. Оно помнило то мгновение, когда свет фар скользнул по лицу, и вместе с ним — ощущение чужого взгляда, тяжёлого, тёплого, остановившегося на нём дольше, чем положено простому любопытству прохожего.

Четвёртый день принёс ответ.

Утро началось обычно. Артём сидел в своей съёмной комнатке на окраине, пил горький кофе из жестяной кружки и листал новости в телефоне. Лента была пёстрой и бессмысленной: политические скандалы, сенсации из жизни звёзд, реклама, прогноз погоды. Пальцы скользили по экрану, мозг почти не включался.

И вдруг — стоп.

Он увидел фотографию. Свою.

Снимок был сделан сбоку, чуть снизу, отчего он казался выше, значительнее, почти монументальным. Белый пиджак горел на фоне вечернего моря, голова чуть откинута, глаза закрыты, пальцы замерли на струнах в тот самый момент, когда последняя нота уже отзвучала, но ещё вибрирует в воздухе. Закат за его спиной разливал золото, и казалось, что это не свет, а музыка обрела видимую форму и льётся из-под его пальцев, окрашивая небо в розовый и оранжевый.

Он узнал это место. Свою балюстраду. Тот самый вечер. Ту самую секунду.

Подпись под фотографией гласила: «Кинофестиваль "Кинотавр" в Сочи привлекает не только звёзд, но и талантливых уличных музыкантов. Артём Орлов создаёт настроение на набережной для гостей и жителей курорта. Фото: Иван Петров, специально для журнала "Собеседник"».

Журнал. «Собеседник». Один из тех глянцевых еженедельников, что лежат на всех прилавках, которые листают в парикмахерских, которые читают в метро миллионы людей. Он был в журнале. Его фотография, его лицо, его музыка попали на страницы, предназначенные для тысяч, сотен тысяч глаз.

Руки дрожали, когда он листал галерею дальше. Там были другие снимки: звёзды на красной дорожке, улыбающиеся ведущие, кадры с пресс-конференций. Мелькнуло лицо, показавшееся смутно знакомым, но он пролистнул, не задержавшись. Его интересовала только одна фотография. Та, на которой он сам, на закате, с гитарой.

Он не знал тогда, не мог знать, что эта же страница, этот же снимок, ляжет через несколько часов на столик в гримёрке Елены Калугиной. Что её взгляд, рассеянно скользнувший по знакомым лицам коллег, вдруг остановится, споткнётся, упадёт в эту фотографию и уже не сможет оторваться.

---

Сочи. Павильоны фестиваля. Гримёрка Елены.

День был чудовищным. Три интервью подряд, фотосессия на пляже, где ветер рвал волосы и юбку, бесконечные перебежки из одного корпуса в другой. Елена чувствовала себя загнанной лошадью, которую ведут к финишу, не спрашивая, хочет ли она бежать. Дмитрий был рядом, как всегда, — тенью, контролёром, надзирателем. Он появлялся в самые неподходящие моменты, делал замечания, поправлял, советовал, и от этого его «присутствие» хотелось сбросить с себя, как тесное платье.

— Лена, через час выход на сцену. Ты готова? — его голос звучал из-за двери, даже не дожидаясь ответа. Он уже знал, что она готова. Она всегда была готова. Это было её проклятие.

Она сидела перед зеркалом, уставленная баночками с тональными кремами и кистями. Гримёр, молодая девушка с быстрыми, ловкими пальцами, уже закончила, и теперь Елена осталась одна. Взгляд упал на стопку журналов, принесённых кем-то из пресс-службы. «Для вдохновения», — была приклеена розовая записка. Она машинально взяла верхний — тот самый «Собеседник» — и начала листать, невидяще скользя по страницам.

Лица. Лица. Улыбки. Блёстки. Реклама духов. И вдруг — остановка.

Она узнала его сразу. Даже без белого пиджака, даже если бы снимок был чёрно-белым, она узнала бы эти закрытые глаза, эти тонкие пальцы, эту полную отрешённость от мира, которая так поразила её тогда, в лимузине.

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще, быстрее, сбиваясь с ритма.

Артём Орлов. Уличный музыкант. Тот самый.

Она впилась взглядом в фотографию, рассматривая каждую деталь. Как свет падает на его скулы. Как тень от ресниц ложится на щёки. Как расслаблены, но готовы к действию пальцы. Закат за его спиной казался теперь не просто красивым фоном, а частью его, продолжением его музыки.

— Лена! — голос Дмитрия ворвался в комнату вместе с ним самим. — Ты чего застыла? Выход через сорок минут.

Она вздрогнула, захлопнула журнал, спрятала его под стопку других, как улику.
— Всё в порядке, — сказала она ровно, не оборачиваясь. — Я готова.

Дмитрий подошёл ближе, заглянул в зеркало, пытаясь поймать её взгляд.
— Что читала? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, привычная, контролирующая нотка, от которой у неё сводило скулы.
— Ничего. Журналы. Глупости. — Она встала, одёрнула платье, развернулась к нему лицом, надевая маску идеальной, собранной, профессиональной Елены Калугиной. — Идём.

Он кивнул, пропуская её вперёд. Но перед тем, как выйти, его взгляд скользнул по стопке журналов, задержался на долю секунды, отметил, запомнил. Он ничего не сказал. Но Елена, уже шагая по коридору в сторону сцены, чувствовала его взгляд спиной. И знала: это неспроста. Он что-то заподозрил. Он всегда что-то подозревал.

---

А в это время в интернете, на сайте того самого журнала, под фотографией Артёма уже появились первые комментарии. Кто-то писал: «Какой красивый молодой человек!», кто-то: «Талантливо играет, слышала его на набережной», кто-то: «Почему таких музыкантов не показывают по телевизору вместо всей этой попсы?». Комментарии множились, фотографию лайкали, репостили. Волна начиналась маленькая, почти незаметная, но она уже поднималась, готовая накрыть своей пеной его тихую, размеренную жизнь.

Артём сидел в своей комнате, смотрел на экран телефона, на растущие цифры лайков, и не знал, радоваться ему или тревожиться. Его музыка, его лицо, его имя вдруг стали достоянием многих. И где-то там, среди этих многих, была она. Женщина в лимузине. Та, чей взгляд он почувствовал тогда, на закате. Он не знал её имени, не знал, кто она. Но почему-то был уверен: она тоже видела эту фотографию. И тоже, как и он, смотрит на неё сейчас, в этой же самый вечер, разделяя с ним это странное, невозможное, но такое реальное одиночество вдвоём.

За окном догорал очередной закат. Артём взял гитару. Пальцы сами нашли ту новую мелодию, что родилась в тот вечер, когда мимо проехал чёрный лимузин. Теперь у неё появилось имя. Он назвал её «Взгляд сквозь стекло». И в этом имени была вся его надежда и вся безнадёжность этой странной, невозможной любви, которая только начиналась, ещё не успев по-настоящему родиться.
ГЛАВА 3. ТЕАТРАЛЬНАЯ ДУЭЛЬ

Неделя, прошедшая после публикации в журнале, была для Артёма временем странного, почти сюрреалистического существования. Его узнавали. Впервые в жизни на него оборачивались не потому, что он громко играл или странно выглядел, а потому, что его лицо мелькнуло на глянцевой странице. Кто-то просил сфотографироваться, кто-то просто бросал одобрительные взгляды, кто-то, опуская мелочь в раскрытый футляр от гитары, шептал: «Я вас в журнале видел! Здорово!» Это было приятно, но смущало. Он привык быть тенью, фоном, частью пейзажа. Теперь его выделили из этого пейзажа, поставили в центр, пусть ненадолго, пусть случайно.

Но настоящий шок пришёл иначе.

Конверт, плотный, кремового цвета, с тиснёной буквой «К» на месте сургучной печати, принесли прямо в его съёмную комнату. Курьер в строгой форме, явно не из службы доставки пиццы, протянул его с лёгким поклоном и исчез, не дожидаясь ответа. Артём долго вертел конверт в руках, боясь его открыть. Такие конверты в его мире не появлялись. В его мире были синие пластиковые пакеты из супермаркета, мятые конверты с квитанциями за квартиру, потрёпанные папки с нотами. Это было другое. Это пахло деньгами, статусом, чем-то недосягаемо далёким.

Внутри лежал пригласительный билет. Чёрный, с золотым тиснением. Закрытая церемония вручения премии «Золотой луч». Один из главных кинофестивалей страны. И отдельный, приложенный к билету листок, написанный от руки изящным, чуть неразборчивым почерком:

«Артём, мы не знакомы, но я слышала вашу музыку. И видела вашу фотографию. Было бы честью видеть вас среди гостей. После церемонии — небольшой приём для избранных. Надеюсь, вы сможете сыграть. Для меня. Для нас. Е.К.»

Е.К.

Елена Калугина.

Он знал эту фамилию, конечно. Её лицо смотрело с афиш, с экранов телевизоров в каждом кафе, с обложек тех самых журналов, в одном из которых теперь была и его фотография. Она была звездой. Настоящей. Недосягаемой. И она приглашала его. Его, уличного музыканта из съёмной комнаты, играть для неё.

Руки дрожали, когда он перечитывал записку в сотый раз. «Я слышала вашу музыку». Когда? Где? И тут его осенило. Тот вечер. Чёрный лимузин. Остановившийся на нём, на долю секунды, взгляд. Это была она. Она была там, за тонированным стеклом. Она слышала его «Summertime». Она запомнила.

Внутри всё пело и обрывалось одновременно. Радость от того, что его заметили, что его музыка, его игра, его душа, вложенная в каждую ноту, коснулась кого-то такого далёкого и такого прекрасного, была огромной, как море. И тут же, рядом, холодным комком сворачивался страх. Что он там будет делать? В чём пойдёт? Как говорить с этими людьми, чья жизнь — сплошная красная дорожка, а его — футляр для сбора мелочи и дешёвый кофе по утрам?

Но выбора не было. Он должен был идти. Не потому, что пригласила звезда. А потому, что там, за всеми этими огнями и блёстками, была она. Женщина, чей взгляд он носил в себе все эти дни, сам того не сознавая, как забытую, но любимую мелодию.

---

Дворец спорта, где проходила церемония, сиял огнями, как новогодняя ёлка. Толпы людей, вспышки фотокамер, чёрные лимузины, подъезжающие один за другим, шелест вечерних платьев, запах дорогого парфюма, смешанный с электричеством ажиотажа. Артём в своём единственном приличном костюме — тёмно-сером, купленном когда-то на выпускной в музыкальном училище — чувствовал себя инопланетянином, случайно высадившимся на чужую, слишком яркую планету. Белый пиджак, его талисман, остался дома. Здесь он был бы слишком вызывающим, слишком «артистическим». Здесь надо было быть невидимым.

Но его провели по отдельному, служебному входу, минуя красную дорожку и толпы папарацци. Девушка в строгом чёрном платье, молчаливая и деловитая, сопроводила его в небольшое помещение за кулисами, где уже стоял рояль, несколько стульев и столик с водой и фруктами.
— Вы будете играть после вручения главной премии, — сказала она. — Вас позовут. Ждите.

Он ждал. Сквозь стены доносились приглушённые аплодисменты, голоса ведущих, отрывки музыки. Он сидел на краешке стула, сжимая и разжимая пальцы, чтобы они не затекли. В голове была пустота. Только одна мысль, пульсирующая, как набат: «Она здесь. Где-то там, в этом зале. Я сыграю для неё».

Наконец дверь открылась. Та же девушка поманила его.
— Выходите через ту дверь на сцену. Как только объявят ваш номер.

Он вышел. Яркий свет ударил в глаза, ослепил на секунду. Он увидел огромный зал, уходящий вверх ярусами, заполненный людьми, чьи лица сливались в одно пёстрое, блестящее пятно. Прожектора, камеры, чей-то голос из динамиков: «А сейчас для вас играет… Артём Орлов!»

Он сел за рояль. Не гитара. Рояль. Инструмент, который он любил почти так же, как свой старый, потрёпанный «вестерн». Пальцы легли на клавиши. Тишина в зале была такой плотной, что её можно было резать ножом.

И он заиграл.

Не «Summertime». Не Гершвина. Он играл свою мелодию. Ту самую, что родилась в вечер встречи. «Взгляд сквозь стекло». Она лилась из-под его пальцев, чистая, щемящая, полная той самой невозможной тоски по чему-то несбывшемуся, что так хорошо знают только музыканты и поэты. Он не видел зала. Не видел камер. Он видел только одно лицо. Оно появилось где-то в пятом ряду партера, освещённое мягким светом. Её лицо. Елена смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы.

Мелодия росла, взмывала вверх, падала, снова взмывала. Он играл для неё. Только для неё. И в этот момент, когда последняя нота растаяла в воздухе, повисла та самая, полная тишина, которая дороже любых оваций. Тишина, в которой слышно, как бьются два сердца в унисон.

Потом зал взорвался. Аплодисменты были оглушительными, долгими, искренними. Люди вставали. Кричали «Браво!». Артём поднялся, поклонился, чувствуя, как дрожат колени. Его взгляд снова нашёл её в зале. Она улыбалась. Сквозь слёзы. И в этой улыбке было всё: благодарность, восхищение, и что-то ещё, очень личное, очень хрупкое, что нельзя было назвать вслух.

Дальше был приём. Огромный зал с белыми скатертями, хрусталём, морем цветов и еды, которую он не мог есть. Люди подходили, поздравляли, жали руку, говорили какие-то слова. Он кивал, улыбался, но ничего не слышал. Он искал её глазами.

Она стояла в углу, у высокого окна, выходящего на ночное море. Рядом с ней был Он. Мужчина. Высокий, седеющий, в идеально сидящем смокинге. Дмитрий Кузнецов. Его позу, его взгляд, его руку, собственнически лежащую на её локте, Артём узнал сразу. Это был не просто спутник. Это был хозяин.

Она увидела его. Её глаза вспыхнули, но тут же погасли. Она что-то сказала Дмитрию, тот недовольно нахмурился, но отпустил её локоть. Она подошла.

— Артём, — её голос был тихим, глубоким, чуть хрипловатым. — Это было… невероятно. Спасибо.

Он смотрел на неё вблизи. Вблизи она была ещё прекраснее. Живая кожа, чуть заметные морщинки у глаз, выдающие не возраст, а усталость, и эти глаза — огромные, тёмные, с золотистыми искорками, в которых плескалась вся тайна этого вечера.
— Это вам спасибо, — выдохнул он. — За то, что позвали. За то, что слушали.

Она чуть склонила голову, разглядывая его.
— Вы знали, что это я была в той машине? На набережной?
— Догадался. Когда получил приглашение.
— Я не могла забыть ту музыку. — Она говорила тихо, почти интимно, будто они были одни в этом переполненном зале. — А потом увидела фотографию в журнале. И поняла, что должна… просто должна вас увидеть. Услышать ещё раз.

Он чувствовал, как между ними натягивается та самая нить, что возникла в первый вечер. Теперь она была ощутимой, почти материальной. Ему хотелось взять её за руку, увести отсюда, туда, на набережную, к морю, где не будет этих чужих людей, этих фальшивых улыбок, этого контроля.

— Елена, — начал он, но договорить не успел.

Рядом вырос Дмитрий. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел холодный, оценивающий огонь.
— Лена, нам пора. Интервью для европейского канала. Машина ждёт.
Она вздрогнула, будто её выдернули из сна.
— Да, конечно. — Она повернулась к Артёму, и в её взгляде мелькнула мольба. — Простите. Мне нужно идти.
— Я понимаю, — сказал он. И добавил, рискуя: — Может быть, ещё увидимся?

Дмитрий перевёл взгляд с неё на него. Короткий, тяжёлый взгляд, говорящий без слов: «Даже не думай».

Елена заколебалась на секунду. Потом, словно приняв решение, быстро достала из маленькой сумочки визитку и сунула её в руку Артёму.
— Вот мой личный номер. Позвоните. Когда сможете.

Дмитрий дёрнул её за локоть, увлекая к выходу. Она обернулась на ходу, бросила последний взгляд — благодарный, виноватый, полный надежды. И исчезла в толпе сверкающих гостей.

Артём остался один у окна. В руке, зажатая так крепко, что, казалось, отпечатается на коже, лежала маленькая карточка с золотым тиснением и номером. Он смотрел на неё, не веря. Потом поднял глаза к окну. За стеклом, в темноте, мерцало море, такое же бесконечное и непознанное, как эта женщина, как это чувство, которое только начало зарождаться в его груди.

Театральная дуэль была окончена. Он вышел победителем в глазах зала. Но настоящая битва, битва за право быть рядом с ней, только начиналась. И в этой битве у него не было ни армии, ни оружия. Только музыка. И визитка, жгущая ладонь.
ГЛАВА 4. ОТКРЫТАЯ СТРАНИЦА

Визитка лежала на столе три дня. Маленький прямоугольник плотной бумаги с золотым тиснением, пахнущий её духами — теми самыми, что он уловил тогда, на приёме, когда она стояла так близко. Он перекладывал её с места на место, брал в руки, рассматривал на свет, клал обратно. Номер был выгравирован изящным шрифтом, без имени, только цифры. Личный номер. Её личный номер. То, за что тысячи поклонников отдали бы всё на свете.

А он не звонил.

Что он мог ей сказать? «Здравствуйте, это Артём, тот самый уличный музыкант, который играл на рояле. Помните меня?» Глупо. «Я всё время думаю о вас» — банально. «Давайте встретимся» — невозможно. Её жизнь — это график съёмок, перелёты, пресс-конференции, Дмитрий, следящий за каждым её шагом. Его жизнь — набережная, футляр для денег, дешёвый кофе и гитара. Между ними была пропасть. И он боялся, что первый же звонок сделает эту пропасть только очевиднее.

Но визитка жгла. Она была доказательством того, что тот взгляд, та музыка, тот разговор у окна — не сон. Что она действительно существует. И что в её глазах, когда она смотрела на него, было что-то большее, чем просто благодарность зрителя.

На четвёртую ночь он не выдержал. Сел за стол, включил старый ноутбук и открыл страницу на популярном поэтическом сайте. Там у него был аккаунт, куда он изредка выкладывал свои стихи — те, что рождались из мелодий, которым не суждено было стать песнями. Никто их не читал, пара лайков от случайных прохожих, редкий комментарий. Это был его личный, тайный архив.

Он начал писать. Не зная, кому, не зная, зачем. Просто слова потекли из-под пальцев, как та самая мелодия, что он играл на рояле.

«Я видел свет в твоих глазах сквозь тонированное стекло.
Он длился миг, но в этом мире больше ничего не проросло.
Ты проплыла в своём коконе, слепая к шуму суеты,
А я остался на ветру, сжигая в пепел все мосты…»

Он писал всю ночь. Строчка за строчкой, образ за образом. Море, закат, чёрный лимузин, белый пиджак, слёзы в её глазах, холодный взгляд Дмитрия, визитка, жгущая ладонь. Стихотворение получилось длинным, почти поэмой, полным той самой невозможной тоски, которая переполняла его. Он назвал его просто: «Встреча».

Перед рассветом, в полубреду, усталый и опустошённый, он нажал кнопку «Опубликовать». И лёг спать, даже не думая о последствиях.

---

А в это время в Москве, в огромной квартире на Кутузовском проспекте, Елена не спала. Она сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на огни ночного города. Прошло три дня после фестиваля, три дня бесконечных съёмок, интервью, встреч. Дмитрий был рядом неотступно, и каждый его взгляд, каждое слово напоминали: «Ты моя. Ты принадлежишь мне. Не смей даже думать о другом».

Но она думала. Не могла не думать. О нём. О том вечере, когда он играл на рояле, и музыка проникала прямо в душу, минуя все защиты. О его глазах, когда он смотрел на неё у окна — чистых, восторженных, не испорченных всей этой глянцевой грязью. О его руках, тонких, сильных, которые извлекали из клавиш такое чудо.

Он не звонил. Три дня. Она проверяла телефон каждые пять минут, делая вид, что читает новости или листает почту. Телефон молчал. Может быть, она ошиблась? Может быть, он не понял? Может быть, он просто вежливый мальчик, который не решился побеспокоить звезду? Или, что хуже, может быть, он такой же, как все, — охотник за деньгами и славой, и его игра была просто способом пробиться к ней?

Нет. Она отбрасывала эту мысль сразу. Когда он играл, он был искренен до боли. Это чувствовалось кожей. Это невозможно было подделать.

Она достала телефон, зашла в интернет, просто чтобы отвлечься. Лента новостей, сплетни, реклама. Потом случайно наткнулась на ссылку, опубликованную какой-то знакомой: «Почитайте, какая красота!» Ссылка вела на поэтический сайт. Елена усмехнулась — она не читала стихов со школы. Но палец уже нажал.

Стихотворение называлось «Встреча». Автор — Артём Орлов.

Сердце ухнуло вниз. Она начала читать. И с каждой строчкой погружалась всё глубже в этот текст, написанный им, для неё, о них.

«Твой лимузин разрезал вечер, как лезвие — живую ткань,
А я стоял на тротуаре, держа в руках свою нирвану — старую гитару,
И даже не надеясь, что сквозь стекло ты взглянешь…»

Это было про тот вечер. Про первый вечер на набережной. Она читала и видела себя со стороны — ту, в лимузине, уставшую, одинокую, внезапно остановленную музыкой. Он описал всё: закат, запах моря, её платье, даже серьги с тёмными камнями, которые она почти забыла. Он запомнил всё. Каждую деталь.

«Ты попросила мне сыграть, и я сыграл. Для той, что за стеклом.
И в этот миг я понял вдруг, что стал твоим, а ты — моим пером,
Которым пишется судьба на небесах и на песке,
Но лишь пока не набежит волна и не сотрёт в тоске…»

Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Давно, очень давно она не чувствовала себя такой живой. Таким настоящим человеком, а не функцией, не винтиком в машине под названием «Шоу-бизнес». Этот мальчик, уличный музыкант, увидел в ней то, что никто не видел годами. Её душу. Её одиночество. Её тоску по чему-то настоящему.

Она дочитала до конца. Долго сидела, глядя в одну точку. Потом, не думая о последствиях, не слушая внутренний голос, кричащий об осторожности, набрала номер, который знала наизусть, но по которому так и не решилась позвонить первой.

Телефон на том конце прозвонил раз, другой, третий. Уже почти отчаяние. И вдруг — сонный, хриплый, но такой родной голос:
— Алло?

Она замерла. Слова застряли в горле.
— Алло? — повторил голос. — Кто это?

— Это… — выдохнула она. — Это Елена. Я прочитала ваши стихи. Артём… они невероятные.

На том конце повисла тишина. Та самая, полная, которая бывает только между очень близкими людьми, которым не нужно слов. Потом он сказал, и в его голосе она услышала улыбку:
— Вы… вы правда звоните? Вы правда прочитали?
— Правда. Всю ночь не могла уснуть. А теперь прочитала и… не знаю, что сказать. Спасибо.
— Это вам спасибо. — Он говорил тихо, взволнованно. — За то, что существуете. За то, что вдохновляете. За то, что… есть.

Они говорили до рассвета. О музыке, о стихах, о жизни, о море, о детстве. Обо всём и ни о чем. Голоса их переплетались, как две мелодии, ищущие друг друга в ночном эфире. А когда за окном Елены начало светлеть небо, а в телефоне Артёма села батарея, они поняли главное: та нить, что протянулась между ними в первый вечер, стала канатом. Тонким, но невероятно прочным. И порвать его теперь не сможет никто. Ни расстояние. Ни Дмитрий. Ни вся эта безумная, невозможная разница их миров.

Утром стихотворение Артёма попало в рекомендации сайта. К обеду его лайкнули несколько тысяч человек. К вечеру его репостнули все крупные паблики. Кто-то писал: «Какой талант!», кто-то: «Это посвящение Калугиной? Они что, знакомы?», кто-то: «Слухи, что у них роман». Волна набирала силу. И вместе с ней набирала силу тревога Дмитрия Кузнецова, который уже утром держал в руках распечатку стихов и список комментариев. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, сжимающие бумагу, побелели.

Открытая страница стала явью. И теперь скрыться от этого мира, от этих глаз, от этого неизбежного столкновения было уже невозможно.
ГЛАВА 5. ГОЛОС ЗА КАДРОМ

Неделя после той ночи прошла в странном, полуреальном состоянии. Артём и Елена говорили каждый вечер. Телефонные разговоры стали их убежищем, их тайным садом, куда не было доступа никому — ни Дмитрию с его контролем, ни жадным до сенсаций журналистам, ни всему остальному миру, который вдруг начал проявлять к Артёму нездоровый интерес.

Его стихотворение разлетелось по сети со скоростью лесного пожара. Комментарии исчислялись тысячами. Кто-то восхищался, кто-то иронизировал, кто-то пытался угадать, кому оно посвящено. Имя Елены Калугиной всплывало всё чаще. Папарацци дежурили у подъезда его съёмной комнаты, и Артёму приходилось выходить чёрным ходом, натянув капюшон до самых бровей. Это было ново, страшно и немного смешно. Ещё месяц назад он был никем, тенью на набережной. Теперь его лицо мелькало в новостных лентах рядом с фотографиями звезды экрана.

Дмитрий Кузнецов не звонил. Не писал. Но Артём чувствовал его присутствие, как чувствуют приближение грозы — по сгущающемуся воздуху, по напряжению, которое невозможно объяснить словами. Этот человек был тенью, падающей на их хрупкий, только зарождающийся мир. И тень эта становилась всё длиннее.

Елена в разговорах старалась не упоминать Дмитрия. Но иногда, в паузах, Артём слышал её прерывистое дыхание и понимал: там, в Москве, идёт какая-то своя, невидимая ему война. Она никогда не жаловалась, но между слов он читал больше, чем могла бы сказать прямая речь. Он учился читать её молчание.

— Ты не представляешь, как мне не хватает моря, — сказала она как-то ночью. Голос её был усталым, почти детским. — Здесь, в Москве, всё такое… каменное. Даже воздух другой. А у вас там, в Сочи, наверное, опять закат?
— Закат, — подтвердил Артём, глядя в окно, где небо действительно полыхало оранжевым и розовым. — Сейчас самое красивое время. Море как расплавленное золото. Чайки орут. И пахнет так… свободой.
— Привези мне этот запах, — попросила она полушутя-полувсерьёз. — Хоть в бутылочке.

Он засмеялся. И вдруг его осенило.
— Лена, а давай я приеду? Не с запахом, а сам. Просто увидеть тебя. На минуту.
Тишина в трубке затянулась.
— Артём, ты понимаешь, что это невозможно? — голос её дрогнул. — За мной следят. Дмитрий… он не просто продюсер. Он… как тень. Он контролирует каждый мой шаг. Если мы встретимся, это будет катастрофа. Для тебя в первую очередь.
— Мне всё равно, — горячо сказал он. — Пусть катастрофа. Я хочу тебя увидеть. Не на экране, не на фотографиях. Живую.
— Я тоже хочу, — прошептала она. — Больше всего на свете. Но… не сейчас. Рано. Они сожрут тебя, Артём. Растопчут и не заметят. Ты даже не представляешь, на что способны эти люди.

Он представлял. Нет, не представлял, но догадывался. И от этой догадки становилось холодно даже в душной сочинской ночи.

И тут в голову пришла идея. Рискованная, безумная, но единственно возможная.
— Лена, у меня есть друг. Максим. Максим Давыдов. Он телеведущий, работает на одном из каналов. Мы знакомы давно, ещё с музыкального училища, он тогда репортажи снимал. Он… нормальный. Не продажный. Может быть, он сможет помочь?
— Помочь чем? — насторожилась она.
— Взять у тебя интервью. Официальное, для программы. Я буду там, за кадром. Мы сможем увидеться хотя бы так. Под прикрытием работы.

Она молчала долго. Потом тихо спросила:
— А ты уверен в этом Максиме? Он не сдаст? Не продаст информацию Дмитрию?
— Уверен. — Артём сам удивился своей уверенности. — Он другой. Он из тех, кто помнит, что такое дружба.

Елена вздохнула. В этом вздохе была целая жизнь — усталость, недоверие, но и тлеющая искорка надежды.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Пусть твой Максим свяжется с моим официальным представителем. Сделаем вид, что это обычное интервью для программы о культуре. Я договорюсь. Но Артём… будь осторожен. Если что-то пойдёт не так, я не смогу тебя защитить. Сама под ударом.

— Я знаю, — сказал он. — И не надо меня защищать. Я сам.

Они попрощались, и Артём долго сидел, глядя на погасший экран телефона. В голове крутилась одна мысль: «Я её увижу. Через неделю. Я её увижу».

---

Максим Давыдов встретил идею без энтузиазма. Они сидели в маленьком кафе на набережной, пили остывший кофе, и Максим, высокий, лысоватый, с усталыми глазами телевизионного волка, качал головой.
— Ты понимаешь, во что ввязываешься, Артём? Калугина — это не просто актриса. Это империя. А Кузнецов — это не просто продюсер. Это человек, который может стереть в порошок любого, кто встанет на его пути. И тебя сотрёт. И меня заодно. У меня семья, ипотека, работа, которую я не хочу терять.
— Макс, я не прошу тебя рисковать. Я прошу тебя сделать свою работу. Взять интервью у известной актрисы. Это же в твоих интересах — рейтинги, эксклюзив. А я просто буду рядом. Как твой помощник. Звукорежиссёр. Осветитель. Кем скажешь. Никто даже не узнает.

Максим посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом усмехнулся.
— Влюбился, дурак? В звезду? В такую, что за тридевять земель?
Артём промолчал, но его лицо сказало всё.
— Ладно, — вздохнул Максим. — Чёрт с тобой. Помогу. Но если что — я тебя не знаю. Договорились?

Они ударили по рукам. И через три дня в официальном пресс-релизе программы «Культурный код» появилась информация: эксклюзивное интервью с Еленой Калугиной. Съёмки в Сочи, в отеле «Жемчужина». Дата — через две недели.

---

Две недели ожидания стали для Артёма самым долгим сроком в его жизни. Он почти не спал, почти не ел. Играл на набережной как заведённый, вкладывая в музыку всю свою тоску и надежду. Люди бросали больше денег, чем обычно, — может быть, узнавали, может быть, просто трогала музыка. Ему было всё равно. Он жил одной датой, вырезанной в памяти.

Она звонила каждый вечер. Голос её становился всё более взволнованным, всё более живым. Они обсуждали детали, строили планы, мечтали. Иногда просто молчали в трубку, слушая дыхание друг друга. В эти моменты расстояние в полторы тысячи километров исчезало, и они были рядом — так близко, как только могут быть две души, нашедшие друг друга в бесконечности.

Дмитрий, по словам Елены, вёл себя странно. Он не препятствовал интервью, даже одобрил его. Но в его глазах появился тот самый холодный, оценивающий блеск, который пугал её больше всего. Он что-то знал. Или догадывался. Или просто ждал удобного момента, чтобы нанести удар.

— Мне страшно, Артём, — призналась она за три дня до съёмок. — Не за себя. За тебя. Если он узнает…
— Не узнает, — твёрдо сказал он. — А если узнает — пусть. Я не боюсь.

Но он боялся. Боялся за неё, за её карьеру, за её жизнь, которую она построила таким трудом. Он не имел права рушить это. И в то же время не мог отказаться от единственного шанса быть рядом.

День съёмок наступил внезапно, как обвал. Утром Артём проснулся с ощущением, что внутри всё вибрирует, как струна перед разрывом. Он надел свой белый пиджак — тот самый, в котором она увидела его впервые. Это был знак, талисман, вызов. Он хотел, чтобы она узнала его. Увидела таким, каким запомнила.

В отеле «Жемчужина» суетилась съёмочная группа. Максим был собран и деловит, раздавал указания, проверял свет, звук. Артём, в наушниках и с бейджем «ассистент звукорежиссёра», стоял в углу, стараясь быть незаметным. Сердце колотилось где-то в горле.

И вдруг дверь открылась, и вошла Она.

Елена была в простом светлом платье, с распущенными волосами, почти без макияжа. Она выглядела уставшей, но ослепительно красивой — той красотой, которая не нуждается в гриме и софитах. Её взгляд скользнул по комнате, по лицам, по аппаратуре. И остановился на нём. На долю секунды. В нём мелькнуло узнавание, вспышка радости, тут же погашенная осторожностью. Она кивнула Максиму, улыбнулась, села в кресло перед камерами.

Началось интервью. Максим задавал вопросы, профессионально, умно, не лез в личное. Елена отвечала легко, с юмором, но Артём видел, как её взгляд то и дело скользит в его сторону, туда, где он стоял, за камерой, за светом, за всей этой телевизионной мишурой. Он видел, как она играет, и как сквозь игру пробивается настоящее — то, что предназначено только ему.

В перерыве между дублями, когда группа суетилась, меняя свет, она подошла к столику с водой. Артём оказался рядом, якобы проверяя провода. Их пальцы встретились на секунду, когда она брала стакан. Короткое, обжигающее прикосновение. Она не подняла глаз, но прошептала одними губами:
— Спасибо, что пришёл.

Он ничего не ответил. Только кивнул. Этого было достаточно.

После съёмок, когда группа уже сворачивала аппаратуру, а Елена собиралась уходить в сопровождении своего администратора, она вдруг остановилась в дверях, обернулась и сказала громко, для всех:
— Максим, спасибо большое. Было очень приятно. И вашему звукорежиссёру отдельное спасибо — очень качественная работа.

Она посмотрела прямо на Артёма. В её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить. И улыбка — благодарная, печальная, бесконечно нежная.

Дверь закрылась. Она ушла.

Артём стоял посреди опустевшего холла, и ему казалось, что вместе с ней ушёл весь свет. Но в груди, там, где ещё недавно была пустота, теперь горел огонь. Маленький, но неутолимый. Она была рядом. Она видела его. Она сказала спасибо. Голос за кадром стал голосом в его сердце. И теперь это уже нельзя было отменить.

Вечером, в своей комнате, он получил эсэмэс с незнакомого номера: «Ты был прекрасен. Я люблю тебя. Л.»

Он перечитал её сто раз. Потом лёг на кровать, закрыл глаза и впервые за много недель уснул спокойно. Завтра будет новый день. И новая битва. Но сегодня была победа. Маленькая, тайная, их общая. И этого никто не мог у него отнять.

ГЛАВА 6. ПОРТРЕТ ИЗДАЛЕКА

Три слова, поместившиеся в эсэмэске, стали для Артёма и благословением, и проклятием. «Я люблю тебя». Они звучали в голове каждую минуту, каждую секунду, заглушая шум прибоя, перекрикивая чаек, вплетаясь в каждую ноту, которую он извлекал из гитары. Он жил ими. Он дышал ими. Но они же и делали невозможное ещё более невозможным.

После съёмок в Сочи Елена улетела в Москву. И расстояние, которое на несколько часов перестало существовать, вернулось с новой силой. Теперь оно измерялось не километрами, а количеством преград, вставших между ними. Дмитрий усилил контроль. Её телефон, по её словам, теперь, кажется, прослушивался. Встречи становились всё более невозможными, разговоры — всё более короткими и осторожными.

— Он что-то подозревает, — шептала она в трубку ночами, когда могла вырвать минуту тишины. — Спрашивал про то интервью, про Максима. Я сказала, что всё чисто. Но он не верит. Он никогда не верит.

Артём слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. Он не мог её защитить. Не мог вырвать из этого золотого, но душного плена. Мог только слушать и ждать. Ждать новой весточки, нового короткого разговора, нового подтверждения того, что она всё ещё помнит, всё ещё ждёт, всё ещё любит.

И тогда он принял решение. Если он не может быть рядом физически, он будет рядом иначе. Он будет видеть её. Каждый день. Каждую минуту. Даже издалека. Даже через экран. Даже ценой собственного спокойствия.

Он начал собирать её. Всё, что мог найти. Фотографии в интернете, кадры из фильмов, интервью, статьи. Он создал на своём ноутбуке папку, названную просто «Л». Туда ложились файл за файлом, пиксель за пикселем, собирая портрет женщины, которую он любил.

Он изучал её лицо часами. Не с праздным любопытством поклонника, а с пристальностью художника, реставратора, влюблённого. Он знал, что у неё есть маленькая родинка над левой бровью, которую гримёры всегда тщательно замазывают, но которая иногда проглядывает на неудачных снимках папарацци. Знал, что, когда она волнуется, она чуть заметно покусывает нижнюю губу — это движение можно было уловить только в замедленной съёмке. Знал, что её настоящая улыбка, не та, дежурная, для камер, а редкая, настоящая, всегда начинается с правого уголка губ и длится всего секунду, после чего глаза становятся чуть грустнее.

Он собирал её по кусочкам, как мозаику. И из этих кусочков складывался образ, более живой и настоящий, чем всё, что показывали по телевизору.

Вот она на съёмках в Ялте, ветер рвёт её волосы, она смеётся, запрокинув голову, и в этом смехе — вся она, без защиты, без роли. Вот она на благотворительном вечере в Петербурге, в строгом чёрном платье, и в глазах — усталость и какая-то затаённая печаль, которую не видят фотографы, но которую он, Артём, видел теперь всегда. Вот она в аэропорту, без макияжа, в тёмных очках, сжимает в руках чашку кофе, и пальцы её, тонкие, с коротко остриженными ногтями (она всегда стригла их коротко, чтобы не мешали в кадре, это он тоже узнал), чуть подрагивают.

Каждая фотография становилась событием. Каждое новое видео — откровением. Он смотрел её фильмы, но не как зритель. Он выключал звук и просто смотрел на неё — на её жесты, на её походку, на то, как она поворачивает голову, как опускает глаза, как молчит в паузах между репликами. Он видел актрису, но за актрисой прозревал женщину. Ту самую, что шептала ему по ночам: «Я люблю тебя».

Однажды, листая старый журнал в киоске на набережной, он наткнулся на интервью с ней пятилетней давности. Она говорила о своих мечтах: «Хочу когда-нибудь сыграть роль, где не нужно будет притворяться. Где можно будет быть просто собой. Наверное, это невозможно в нашем деле, но мечтать же можно?» Он вырезал это интервью, принёс домой и вклеил в тетрадь, которую завёл специально для неё. Тетрадь становилась толще с каждым днём.

Максим, заходивший иногда, смотрел на это его затворничество с растущей тревогой.
— Ты с ума сходишь, Артём, — говорил он. — Это не любовь, это одержимость. Ты собираешь её, как коллекцию бабочек. А она живая. И она не твоя. Никогда не будет твоей. Ты понимаешь?
— Она моя, — отвечал Артём, не отрываясь от экрана. — Здесь. — И прижимал руку к сердцу. — Остальное неважно.

Максим качал головой и уходил. А Артём продолжал. Он начал писать. Не стихи — прозу. Короткие зарисовки, портреты, сценки из её жизни, которые он выдумывал, основываясь на тех крохах информации, что удавалось собрать. «Сегодня она проснулась рано. За окном Москвы серое небо. Она пьёт кофе, глядя на этот город, и думает о море. Я знаю, что думает. Потому что я тоже думаю о ней».

Он не отправлял ей этих записок. Они были его тайным дневником, его разговором с ней в отсутствие связи. Но однажды, в минуту отчаяния, когда она не выходила на связь третьи сутки, он не выдержал. Открыл страницу в соцсети, которую вёл редко и безымянно, и выложил один из своих портретов. Без имени, без намёка, просто несколько строк о женщине, которая живёт далеко и которую он любит больше жизни.

Через час у него было сто комментариев. Через три — тысяча. Люди узнавали. Люди писали: «Это про Калугину?», «Тот самый музыкант?», «Какая красота, плачу». Волна снова поднималась. И снова, где-то в Москве, в своём кабинете, Дмитрий Кузнецов читал эти строки, и его лицо становилось всё темнее.

Артём не знал об этом. Он сидел у окна, смотрел на море и ждал. Ждал её звонка, её голоса, её дыхания в трубке. Ждал хоть какой-то весточки, что она там, что она жива, что она помнит.

И звонок раздался. Глубокой ночью, когда он уже почти потерял надежду.
— Артём, — её голос был сдавленным, чужим. — Он знает. Всё знает. Про твои записи, про нас. Он в ярости. Мне запретили выходить из дома. За мной следят. Я не знаю, что делать.
— Лена, — он вскочил, заметался по комнате. — Я приеду. Я сейчас же выезжаю.
— Нет! — крикнула она. — Не смей! Он ждёт этого. Ты попадёшь в ловушку. Он хочет уничтожить тебя, понимаешь? Растоптать, стереть в пыль. Чтобы я видела. Чтобы больше никогда ни на кого не смотрела.
— Мне всё равно, — сказал он твёрдо. — Пусть уничтожает. Я не могу без тебя.
— А я не могу, если с тобой что-то случится, — её голос дрожал. — Потерпи. Ещё немного. Я что-нибудь придумаю. Мы что-нибудь придумаем. Только… только не исчезай. Пиши. Даже если не могу ответить. Пиши. Я буду читать. Это единственное, что держит меня на плаву.

Они проговорили до рассвета. Шепотом, боясь каждого шороха. А когда за окном начало светать, она сказала последние слова:
— Я люблю тебя, Артём. Помни это. Что бы ни случилось.

Связь прервалась. Он долго сидел, прижимая телефон к уху, в котором уже звучали только гудки. Потом открыл ноутбук и начал писать новый портрет. Самый важный в своей жизни.

«Она спит сейчас. В своём далёком городе, в своей золотой клетке. Ей снятся сны. Я хочу верить, что в этих снах есть я. Что там, в глубине ночи, мы можем быть вместе, без страха, без охраны, без Дмитрия. Просто я и она. Море и музыка. Я буду ждать. Сколько нужно. Целую вечность. Потому что такая любовь, как наша, не измеряется временем. Она измеряется только верностью. А я буду верен. До конца».

Он не стал публиковать эти строки. Они остались в его тетради, рядом с вырезанными фотографиями, рядом с её улыбками и слезами. Портрет издалека становился всё более полным, всё более живым. И вместе с тем всё более недосягаемым.

А за окном, как и в тот первый вечер, догорал закат. Море дышало тяжело и ровно. И где-то там, за горизонтом, была она. Его невозможная, его единственная, его Елена.

ГЛАВА 7. БЛАГОРОДНЫЙ СОПЕРНИК

Тишина длилась пять дней. Пять дней без голоса, без эсэмэс, без единого знака, что она существует. Артём сходил с ума. Он звонил — телефон был выключен. Писал — сообщения не доставлялись. Смотрел новости — там мелькали старые интервью, старые фотографии, но ничего нового, ничего живого. Елена Калугина исчезла из информационного поля, растворилась, провалилась в чёрную дыру московских будней.

Он не находил себе места. Играть не мог — пальцы не слушались, струны рождали только какофонию. Есть не хотелось. Спать — тоже. Он сидел у окна, смотрел на море и ждал. Ждал чуда, которого не происходило.

На шестой день раздался звонок. Не её голос — мужской, низкий, с металлическими нотками, от которых по спине пробежал холодок.
— Артём Орлов? — без приветствия, без интонаций.
— Да. Кто это?
— Дмитрий Кузнецов. Думаю, вы знаете, кто я.

Сердце ухнуло вниз, в ледяную пропасть. Артём молчал, пережидая волну страха.
— Не молчите, молодой человек. Нам нужно поговорить. Лично. Я в Сочи. Через час буду у вашего дома. Выходите.

Трубка дала отбой. Артём долго смотрел на телефон, пытаясь осмыслить услышанное. Дмитрий приехал. Сам. Не прислал людей, не устроил травлю в прессе, не сделал ничего из того, чего они с Еленой так боялись. Он приехал лично. Что это значило?

Он оделся быстро, накинул тот самый белый пиджак — назло, как вызов, как единственное оружие, которое у него было. Вышел на улицу.

Чёрный автомобиль с тонированными стёклами уже стоял у подъезда, сверкая лаком в лучах утреннего солнца. Дверца открылась, и Артём увидел его. Вблизи Дмитрий Кузнецов производил ещё более тяжёлое впечатление, чем на фотографиях и экране. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем костюме, с лицом, которое не выражало ничего — ни гнева, ни презрения, ни интереса. Только холодная, расчётливая пустота. Глаза его, светлые, почти прозрачные, смотрели на Артёма с той же отстранённостью, с какой смотрят на случайное препятствие на дороге.

— Садитесь, — сказал он, кивнув на соседнее сиденье.

Артём сел. Салон автомобиля пах кожей, дорогим парфюмом и той особой, стерильной чистотой, которая бывает только в местах, куда не проникает обычная жизнь. Дмитрий молчал, глядя прямо перед собой. Артём ждал.

— Вы знаете, зачем я здесь, — наконец произнёс Дмитрий. Не вопрос — утверждение.
— Догадываюсь.
— Хорошо. Тогда не будем тратить время. Я предлагаю вам сделку.

Артём повернулся к нему. Сделка? Он ожидал угроз, шантажа, попытки запугать. Но сделка?
— Какая сделка?
— Вы исчезаете из её жизни. Навсегда. Ни звонков, ни писем, ни стихов в интернете, ни намёков. Вы становитесь для неё мёртвым. Взамен я оставляю вас в покое. Ваша карьера, ваша жалкая музыка, ваша никчёмная жизнь — всё это продолжается. Вы даже можете остаться в Сочи, играть на своей набережной. Но вы никогда, слышите, никогда больше не приблизитесь к Елене.

Артём почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость.
— А если я откажусь?
Дмитрий усмехнулся. Впервые на его лице появилось подобие эмоции — холодное, хищное удовлетворение.
— Если откажетесь, я уничтожу вас. Не физически, не бойтесь, я не бандит. Но мои возможности чуть шире, чем вы можете себе представить. Ваша музыка перестанет звучать где бы то ни было. Ваше имя исчезнет из всех афиш. Ваши друзья отвернутся от вас, потому что друзей у вас не останется. Вы станете никем, пустым местом, о которое все будут вытирать ноги. И самое главное — вы сделаете несчастной её. Потому что каждый удар, нанесённый вам, будет ранить её. А я не позволю, чтобы мою собственность ранили.

«Собственность». Это слово прозвучало как пощёчина. Артём сжал кулаки, но сдержался.
— Она не собственность. Она человек. Живой человек, который…
— Который принадлежит мне, — перебил Дмитрий, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Десять лет я строил её карьеру. Десять лет я вкладывал в неё деньги, силы, время. Я сделал из неё звезду. Я дал ей всё, что у неё есть. И я не позволю какому-то нищему музыканту со своим идиотским белым пиджаком разрушить то, что создавалось годами.

Он помолчал, давая словам осесть в тишине салона. Потом продолжил уже спокойнее:
— Вы думаете, она вас любит? Она любит образ. Романтику. Тайну. То, чего ей не хватает в её скучной, расписанной по минутам жизни. Но как только эта тайна станет явью, как только вы столкнётесь с бытом, с её капризами, с её усталостью, с её депрессиями — вы сбежите. Потому что вы не готовы к настоящей любви. Вы готовы к красивой сказке.

— Это не сказка, — тихо сказал Артём. — Это моя жизнь.
— Ваша жизнь? — Дмитрий рассмеялся, коротко и зло. — Да что вы знаете о жизни? Вы ночуете в съёмной комнате, питаетесь чем попало, играете за подаяние. У вас нет ни будущего, ни прошлого. А у неё есть контракты, обязательства, многомиллионная аудитория. Вы погубите её, даже не заметив. И я не дам вам этого сделать.

Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт, протянул Артёму.
— Здесь билет в любую точку мира, куда захотите. И сумма, которой хватит, чтобы начать новую жизнь. Достойную жизнь, без унижений и нищеты. Уезжайте. Забудьте. И она забудет. Такие, как она, быстро забывают.

Артём смотрел на конверт, не прикасаясь к нему. Внутри всё кипело, но внешне он оставался спокойным. Он вспомнил её глаза, когда она смотрела на него на том приёме. Вспомнил её шёпот в трубку: «Я люблю тебя». Вспомнил её слёзы, когда они прощались после съёмок. И понял: это не иллюзия. Это не сказка. Это правда, единственная правда в его жизни.

— Нет, — сказал он твёрдо.

Дмитрий поднял бровь.
— Что — нет?
— Нет, я не возьму ваши деньги. Нет, я не уеду. Нет, я не откажусь от неё. Потому что она не ваша собственность. И потому что она меня любит. А любовь не продаётся и не покупается. Даже за такие деньги.

Тишина в салоне стала звенящей. Дмитрий смотрел на него долго, изучающе, будто видел впервые. Потом убрал конверт, кивнул сам себе.
— Что ж, я предупредил. Вы сделали свой выбор. Не говорите потом, что я не давал вам шанса.

Он открыл дверцу, давая понять, что разговор окончен. Артём вышел. Солнце ударило в глаза, ослепило на секунду. Автомобиль бесшумно тронулся и исчез за поворотом, оставив после себя только запах дорогого парфюма и тяжёлый, липкий осадок на душе.

Он стоял на тротуаре, сжимая и разжимая кулаки. Только что он отказался от всего — от денег, от безопасности, от будущего. Ради неё. Ради женщины, которую видел всего несколько раз в жизни, но которая стала для него большим, чем весь этот мир.

Вечером, когда он уже потерял надежду, телефон ожил. Незнакомый номер, короткое сообщение: «Я знаю, что он был у тебя. Я всё знаю. Спасибо, что не сдался. Я люблю тебя. Жди. Л.»

Он перечитал его сто раз. Потом лёг на кровать и впервые за много дней улыбнулся. Битва только начиналась. Но первый раунд остался за ними. За ним и за ней. Против целого мира, против денег, власти, против всего, что было сильнее их. Но они были вместе. Пусть далеко, пусть через преграды, пусть невозможные. Но вместе. И это было главным.

ГЛАВА 8. НЕМАЯ СЦЕНА

Неделя после разговора с Дмитрием прошла в странном, напряжённом ожидании. Артём ждал удара. Он был уверен, что Кузнецов не простит отказа, не оставит его в покое, начнёт ту самую тотальную войну, которой пугал. Но дни шли, а ничего не происходило. Ни звонков, ни угроз, ни статей в прессе. Тишина. Зловещая, выжидающая тишина, которая пугала больше любых активных действий.

Елена молчала тоже. Её телефон по-прежнему был недоступен, сообщения не доставлялись. Артём понимал: Дмитрий изолировал её полностью, отрезал от мира, превратил в пленницу в её собственной жизни. Он метался по комнате, не находя себе места. Чувство бессилия было хуже боли, хуже страха. Он мог играть, мог писать, мог кричать в пустоту — но не мог достучаться до неё.

И тогда он решился на отчаянный шаг. Он поедет в Москву. Сам. Без приглашения, без плана, без оружия. Просто будет там, рядом. Может быть, сумеет увидеть её, может быть, передать весточку. Может быть, просто почувствовать, что она дышит тем же воздухом, что и он.

Билет на поезд нашёлся с трудом — сезон, всё раскуплено. Но Максим, узнав о его плане, только вздохнул и через знакомых достал плацкарт, самый дешёвый, самый неуютный. Артём был благодарен. Ехать пришлось сутки, почти не спать, в духоте и тесноте, но он не замечал неудобств. В голове билась одна мысль: «Я еду к ней. Я скоро её увижу».

Москва встретила его серым небом и моросью. Город был огромным, чужим, подавляющим. Артём, привыкший к сочинскому уюту, чувствовал себя муравьём, затерявшимся в каменных джунглях. Он снял крошечную комнату на окраине, почти такую же, как в Сочи, и начал ждать. Ждать момента, когда сможет приблизиться к ней.

Он знал её адрес — из старых интервью, из светской хроники. Элитный дом на Кутузовском проспекте, охраняемый как военная база. Подойти к нему было невозможно. Он просто бродил по окрестностям, вглядываясь в окна высотки, пытаясь угадать, за каким из них она живёт. Глупо, безнадёжно, по-детски. Но это было единственное, что он мог.

Прошло три дня. Он почти отчаялся, когда случай помог. В новостях объявили: Елена Калугина примет участие в благотворительном гала-вечере в одном из самых известных залов Москвы. Это был шанс. Маленький, призрачный, но шанс.

Вечером, надев свой белый пиджак — единственное оружие, единственный знак, по которому она могла его узнать, — Артём отправился к залу. Толпа зрителей, журналистов, просто любопытствующих уже запрудила улицу. Вспышки камер, шум, суета. Он стоял в стороне, в тени колонны, и ждал.

Лимузины подъезжали один за другим. Звёзды выходили, улыбались, махали, позировали. Артём смотрел на них и не видел. Он ждал только одну.

И вот она появилась.

Чёрный автомобиль остановился у красной дорожки. Дверца открылась, и из неё вышла Елена. В длинном серебристом платье, струящемся, как вода, с высокой причёской, открывающей длинную шею и серьги с бриллиантами, она была ослепительна. Но Артём, смотревший на неё из своей тени, видел другое. Видел, как напряжены её плечи. Как застыла улыбка на губах, не достигая глаз. Как она ищет кого-то взглядом в толпе, надеясь и боясь одновременно.

Рядом с ней, как тень, как страж, возник Дмитрий. Он взял её под руку, собственническим жестом, не допускающим возражений. И повёл по дорожке, ослепляя вспышками, оглушая криками.

Артём смотрел, и сердце его разрывалось. Она была так близко — метров двадцать отделяли его от неё. И так бесконечно далеко. Между ними стояла стена из охраны, камер, чужих взглядов и одного человека, который считал себя её хозяином.

Она прошла мимо, не заметив его. Исчезла в дверях зала. Толпа схлынула. Артём остался один под колонной, сжимая в руках маленькую коробочку. В ней лежала роза. Белая, единственная, которую он нёс ей через всю страну.

Он не знал, сколько простоял так. Может, минуту, может, час. Очнулся от холода, пронизывающего пиджак. Москва, даже летом, по ночам бывала холодной. Он уже собрался уходить, как вдруг дверь служебного входа приоткрылась, и на улицу выскользнула фигура. Женская. В лёгком пальто, накинутом поверх вечернего платья.

Она.

Артём замер, не веря своим глазам. Она огляделась, кого-то ища. И вдруг взгляд её остановился на нём. На белом пиджаке в тени колонны. На секунду она замерла, будто не веря. Потом быстро, почти бегом, пересекла пустую площадь, забыв об осторожности, забыв об охране, забыв обо всём.

Они стояли друг перед другом, разделённые только воздухом и многодневной разлукой. Её глаза блестели.
— Ты здесь, — прошептала она. — Ты правда здесь. Я чувствовала. Я знала, что ты придёшь.
— Я не мог иначе, — ответил он. И протянул ей коробочку. — Это тебе. Белая роза. Как в тот вечер.

Она открыла коробочку, достала цветок. Лепестки чуть пожухли от долгой дороги, но он всё ещё был прекрасен, как и та, первая, что она видела на набережной.
— Спасибо, — выдохнула она. И вдруг, забыв обо всём, шагнула к нему, обняла, прижалась всем телом. Он чувствовал, как она дрожит, как бьётся её сердце, как пахнут её волосы — тем самым запахом, что остался на визитке, что преследовал его все эти месяцы.

— Я так скучала, — шептала она ему в плечо. — Ты не представляешь. Эти дни без тебя — ад.
— Я знаю, — гладил он её по спине, чувствуя, как от этого прикосновения закипает кровь. — Я тоже. Я здесь. Я больше не уйду.

И в этот момент, когда казалось, что счастье наконец возможно, из темноты выступила фигура. Дмитрий. Он стоял в десяти шагах, глядя на них. Лицо его было каменным, но в глазах горел тот самый холодный огонь, который Артём уже видел в машине.
— Лена, — голос его прозвучал тихо, но в этой тишине он был оглушительным. — Отойди от него. Немедленно.

Она вздрогнула, но не отпустила Артёма. Только повернула голову, глядя на Дмитрия с вызовом.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Хватит. Я больше не твоя марионетка.

Дмитрий шагнул ближе. Его лицо исказилось гримасой, в которой смешались ярость и что-то похожее на боль.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Он погубит тебя. Твою карьеру, твою жизнь, всё, что я для тебя создал.
— Ты создал для себя, — голос её звенел. — Ты создал удобную, послушную куклу. А я живая. И я хочу жить. С ним. — Она прижалась к Артёму ещё крепче.

Дмитрий остановился. Посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл глаза на Артёма. В этом взгляде не было ненависти. Была усталость. И что-то похожее на признание поражения.
— Ты хоть понимаешь, на что идёшь? — спросил он тихо. — У неё контракты, обязательства, долги. Её жизнь — это не романтика белых ночей. Это съёмки в шесть утра, это диеты, это вечный стресс. Ты выдержишь?
— Я выдержу всё, — ответил Артём, глядя ему прямо в глаза. — Потому что я её люблю. А любовь выдерживает всё.

Тишина повисла над площадью. Где-то вдалеке завыла сирена. Дмитрий стоял, и в его лице происходила какая-то внутренняя борьба. Наконец он медленно разжал кулаки, сунул руки в карманы пальто.
— Будьте вы прокляты, — сказал он без злости, почти устало. — Оба.

Развернулся и ушёл в темноту, не оглядываясь.

Они остались одни. Елена подняла на Артёма глаза, полные слёз.
— Это правда? — прошептала она. — Мы свободны?
— Мы свободны, — ответил он. И поцеловал её.

Немая сцена длилась вечность. Они стояли посреди пустой площади, обнявшись, и мир вокруг переставал существовать. Не было Москвы, не было Дмитрия, не было преград. Были только они. И белая роза, упавшая на асфальт, но не сломленная. Как и их любовь.

ГЛАВА 9. КОНТРОЛЬ И ВЛАСТЬ

Утро после той ночи было странным, почти нереальным. Артём проснулся в своей крошечной комнате на окраине Москвы, и первое, что он увидел, был лучик солнца, пробивающийся сквозь пыльное окно. Обычный луч, обычное утро. Но всё было иначе. Потому что в его телефоне светилось сообщение: «Я проснулась. Я думаю о тебе. Л.»

Он улыбнулся, прижал телефон к груди. Свобода. Она существовала. Она была возможна.

Они встретились через час в маленьком кафе на окраине, куда не забредали ни репортёры, ни праздные зеваки. Елена была в тёмных очках, в простом платье, без следа той ослепительной звезды, какой её знал мир. Она была просто женщиной. Уставшей, счастливой, немного испуганной.

— Я не знаю, что будет дальше, — призналась она, сжимая его руку через столик. — Дмитрий… он просто так не отступит. У него власть, связи, деньги. Он может уничтожить нас одним щелчком.
— Пусть, — ответил Артём. — Я ничего не боюсь. Пока ты со мной.

Она улыбнулась, но в глазах её осталась тревога.

Они не знали тогда, что Дмитрий уже начал действовать. Не грубой силой — он был слишком умён для этого. Он начал войну, которую умел вести лучше всего: войну информационную, войну образов, войну за общественное мнение.

Первая ласточка прилетела через два дня. В одном из самых читаемых интернет-изданий появилась статья: «Тайный роман Елены Калугиной: кто он, загадочный музыкант?» Статья была написана вроде бы нейтрально, даже с симпатией к Артёму. Но каждая фраза была выверена так, чтобы посеять сомнение. «Известно, что молодой человек не имеет постоянного дохода», «живёт в съёмном жилье», «ранее не был замечен в связях со знаменитостями». И главное: «Поговаривают, что роман начался ещё до того, как актриса рассталась со своим многолетним продюсером».

Последняя фраза была ударом ниже пояса. Намёк на измену, на то, что Елена бросила Дмитрия ради другого, не разорвав прежних отношений. Для публики, привыкшей судить звёзд по законам мыльных опер, это было достаточным поводом для осуждения.

Комментарии не заставили себя ждать. «Как она могла?», «Бедный Дмитрий Игоревич, столько лет ей отдал», «Ох уж эти актрисы, вечно ищут кого помоложе». И среди этого яда — редкие голоса защиты, тонущие в общем хоре негодования.

Елена читала это и бледнела. Её телефон разрывался от звонков — агенты, продюсеры, журналисты. Контракты висели на волоске. Партнёры, с которыми она работала годами, вдруг стали недоступны, ссылаясь на занятость. Её мир, выстроенный с таким трудом, рушился на глазах.

— Это он, — сказала она Артёму, откладывая телефон. — Это Дмитрий. Он методично уничтожает меня. Мою репутацию, мою карьеру, мои связи.
— Что нам делать? — спросил Артём, чувствуя себя беспомощным. Его музыка, его стихи, его любовь — всё это было бессильно против этой хорошо смазанной машины разрушения.
— Не знаю, — прошептала она. — Я никогда не была в таком положении. Раньше он всегда решал все проблемы. А теперь он сам и есть проблема.

На следующий день вышла новая статья. Теперь уже про Артёма. «Музыкант-ловелас: кем на самом деле является новый избранник Елены Калугиной?» Там была его биография, перевранная и искорёженная. Факты перемешаны с домыслами. «Известно, что молодой человек ранее привлекался к ответственности за мелкое хулиганство» (это была ложь, но кто будет проверять?). «По словам соседей, в его комнате постоянно собираются шумные компании» (соседей, разумеется, никто не опрашивал). И главное: «Поговаривают, что он специально искал знакомства со звездами, чтобы пробиться в шоу-бизнес».

Артём читал это и чувствовал, как внутри закипает не ярость даже, а какое-то ледяное, спокойное отчаяние. Его превращали в монстра. В охотника за деньгами и славой. В человека, который использовал Елену в своих корыстных целях.

— Это неправда, — тихо сказал он, глядя на неё. — Ты же знаешь. Это всё неправда.
— Я знаю, — ответила она. — Но они не знают. Им всё равно. Им нужна сенсация, им нужна грязь. Чем грязнее, тем лучше.

Они сидели в той же кафешке, прячась от чужих глаз, и чувствовали, как сеть сжимается вокруг них. Каждый выход на улицу становился испытанием — их узнавали, провожали взглядами, иногда шептались вслед. Кто-то мог крикнуть оскорбление, кто-то — поддержать, но поддержка была редкой и робкой.

Виктор Николаевич Ильинский, старый друг и коллега Елены, позвонил сам. Его голос в трубке звучал глухо и тревожно:
— Лена, девочка, что ты творишь? Ты же себя убиваешь. Этот мальчик… он, может, и хороший, но Дмитрий его сотрёт в порошок. И тебя заодно. Одумайся, пока не поздно.
— Витя, я люблю его, — ответила она просто. — Впервые в жизни я люблю по-настоящему. И я не откажусь от этого.

Ильинский вздохнул, помолчал.
— Тогда держись. Я попробую помочь. Но Дмитрий силён. Очень силён. Не знаю, хватит ли у меня влияния.

Он пытался. Публично выступил в поддержку Елены, назвал статьи «заказной грязью». Но его голос потонул в общем хоре. Слишком многие были обязаны Дмитрию, слишком многие боялись потерять его расположение.

Давление нарастало. Съёмки, на которые Елена была утверждена, вдруг отменились или были перенесены на неопределённый срок. Предложения, которые сыпались раньше мешками, иссякли. Телефон молчал. Агент, с которым она работала десять лет, прислал официальное уведомление о расторжении контракта. «Личные обстоятельства», — сухо значилось в бумаге.

— У меня ничего не осталось, — сказала она Артёму в тот вечер, когда пришло последнее известие. Голос её был пустым, безжизненным. — Карьера разрушена. Друзья отвернулись. Деньги тают. Я скоро стану никем. Ты понимаешь? Никем.

Он обнял её, прижал к себе.
— Ты будешь мной, — сказал он. — Ты будешь нами. Этого достаточно.

Она подняла на него глаза, полные слёз.
— А если и ты уйдёшь? Когда поймёшь, что я не звезда, а просто уставшая, испуганная женщина без будущего?
— Я не уйду, — ответил он твёрдо. — Никогда. Потому что я люблю не звезду. Я люблю тебя. Лену. Просто Лену.

В ту ночь они впервые остались вместе до утра. Не в кафе, не на улице, а в его крошечной комнате, где пахло дешёвым кофе и его музыкой. Она уснула у него на плече, уставшая, опустошённая, но впервые за много лет — свободная. Он смотрел на неё, на её лицо, расслабленное во сне, на тени от ресниц, на приоткрытые губы, и чувствовал, как сердце переполняется чем-то огромным, невыразимым. Это была не жалость. Это была любовь. Настоящая, беззащитная, готовая на всё.

За окном светало. Новый день приносил новые угрозы, новые удары. Но здесь, в этой тесной комнате, был их островок. Маленький, хрупкий, но настоящий. И пока он существовал, можно было бороться. Можно было жить. Можно было надеяться.

Утром, когда она ещё спала, он тихо вышел на кухню, взял гитару и начал играть. Мелодия рождалась сама, тихая, печальная, но в ней уже звучала не безнадёжность, а обещание. Обещание бороться. Обещание быть рядом. Обещание любить, несмотря ни на что.

Она проснулась от этой музыки. Подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к плечу.
— Это ты мне? — спросила она.
— Это нам, — ответил он. — Это нашей невозможной любви. Которая стала возможной.


ГЛАВА 10. БЕССОННАЯ НОЧЬ

Давление не ослабевало. Оно меняло форму, становилось более изощрённым, более ядовитым. После статей в прессе, после отмены контрактов, после предательства агента наступила фаза, которую Дмитрий, видимо, считал финальной: публичная травля.

Телевидение, ещё вчера носившее Елену на руках, вдруг забыло о её существовании. В ток-шоу, где раньше её ждали как почётного гостя, теперь приглашали «экспертов», обсуждавших «кризис в жизни известной актрисы» с таким смаком, будто речь шла о скандальной хронике. Её фотографии мелькали в кривых зеркалах жёлтой прессы, снабжённые заголовками вроде «Калугина променяла карьеру на бродячего музыканта» или «Звезда на грани нервного срыва: подробности».

Артём смотрел на всё это и чувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость. Он привык к несправедливости — улица научила его, что мир не обязан быть добрым. Но то, что творили с ней, с его Еленой, было за гранью. Они не просто уничтожали карьеру — они уничтожали человека. Кромсали её душу на потеху толпе, выворачивали наизнанку самые сокровенные чувства, топтали то единственное, что у них было, — их любовь.

Елена держалась. Внешне — спокойно, даже надменно. Она научилась этому за годы жизни на виду: улыбаться, когда хочется плакать; молчать, когда хочется кричать; быть сильной, когда внутри всё разрывается. Но Артём видел, как она меняется. Как гаснут глаза. Как появляется привычка оглядываться, проверять телефон, вздрагивать от каждого звонка. Как она всё чаще замолкает посреди разговора, уходя в себя, в какую-то тёмную, недоступную ему глубину.

— Ты можешь уйти, — сказала она однажды вечером, когда они сидели в его комнате, слушая шум дождя за окном. Голос её был ровным, почти безжизненным. — Я не обижусь. Правда. Это слишком тяжело. Тебе не обязательно всё это терпеть.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял её руки в свои, холодные, дрожащие.
— Послушай меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я вырос на улице. Я знаю, что такое голод, холод, предательство. Я знаю, что такое быть никому не нужным. И я знаю, что такое, когда кто-то протягивает тебе руку. Ты протянула мне. Тогда, на набережной. Ты даже не знала меня, но твой взгляд… он дал мне больше, чем все деньги мира. И теперь ты хочешь, чтобы я ушёл? Чтобы я бросил тебя, как эти все, кто называл себя друзьями? Никогда. Слышишь? Никогда.

Она заплакала. Впервые при нём — не сдерживаясь, не прячась, по-настоящему. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она просто сидела и плакала, а он держал её руки и молчал. Потому что слова были не нужны.

В ту ночь, когда она наконец уснула, измученная, опустошённая, он не сомкнул глаз. Сидел у окна, смотрел на дождь и думал. Думал о том, что любовь — это не только розы и закаты. Это ещё и это: бессонные ночи, страх за другого, бессилие перед обстоятельствами. И если он готов принять розы, он должен принять и это.

А потом его осенило.

Он не мог бороться с Дмитрием его оружием. У него не было ни денег, ни связей, ни власти. Но у него было другое. То, чего Дмитрий не понимал и чем не умел пользоваться. У него была музыка. И у него был голос. Голос, который мог достучаться до тех, кто ещё не ослеп и не оглох от ядовитой пропаганды. До простых людей. До тех, кто тоже любил, терял, надеялся.

Он открыл ноутбук. Включил камеру. Посмотрел на своё отражение в тёмном экране — усталое, небритое, но с горящими глазами. И начал говорить.

— Меня зовут Артём Орлов, — сказал он тихо, но чётко. — Я уличный музыкант из Сочи. И я люблю женщину, которую вы все знаете как Елену Калугину. То, что пишут о нас в газетах, — ложь. Я не охотник за деньгами. У меня нет денег. У меня есть только гитара и несколько песен, которые я написал для неё. И я хочу, чтобы вы услышали одну из них. Потому что в ней — вся правда. Вся наша правда.

Он взял гитару. Закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. И заиграл.

Мелодия была простой, почти примитивной. Несколько аккордов, повторяющихся снова и снова. Но в ней было что-то такое, что заставляло замереть, вслушаться. А когда он запел, даже самые чёрствые сердца, наверное, дрогнули бы.

«Ты проезжала мимо в чёрном лимузине,
А я стоял с гитарой, как дурак,
И даже не мечтал, что в этой жизни длинной
Найдётся кто-то, кто поймёт мой знак…

А ты взяла и просто посмотрела,
Сквозь тонированное, чёрное стекло,
И в этот миг душа моя взлетела,
И сердце на куски разбилось и прошло…

Нам говорят: безумцы, опомнитесь,
Вам не пробить стену из лжи и серебра.
А мы молчим. Мы просто помним,
Что есть на свете вещи выше топора…»

Он пел и не видел, как за его спиной, в дверном проёме, замерла Елена. Проснувшись от звука гитары, она вышла и теперь стояла, прижав руки к груди, слушая эту песню, рождённую из их боли, из их любви, из их бессонной ночи.

Он пел о том, как они встретились. О том, как боялись. О том, как Дмитрий пытался их разлучить. О том, как предавали друзья и как молчали враги. И о том, что, несмотря ни на что, они есть. Они живы. Они любят.

Когда последний аккорд затих, он открыл глаза и увидел её. Она стояла и плакала. Но в этих слезах уже не было отчаяния. В них было очищение.

— Ты… — прошептала она. — Ты гений.

Он улыбнулся устало.
— Я просто люблю тебя. И захотел сказать об этом всем.

Он нажал кнопку «Опубликовать». Видео ушло в сеть. В час ночи, под аккомпанемент дождя, с дрожащей камерой и хриплым от бессонницы голосом. Без монтажа, без продюсеров, без грима. Просто он. Просто она. Просто их правда.

А дальше началось то, чего никто не ожидал.

К утру видео набрало сто тысяч просмотров. К обеду — миллион. Комментарии захлестнули все соцсети. Люди писали: «Я плачу», «Это настоящая любовь», «Как они смеют травить таких?», «Дмитрий Кузнецов, оставьте их в покое!». Хэштег #АртёмИЕлена взлетел в тренды и держался там сутки.

Журналисты, ещё вчера поливавшие их грязью, вдруг заговорили по-другому. Появились статьи с заголовками: «Исповедь музыканта, покорившая сеть», «Правда о романе Калугиной: видео, которое нельзя подделать». Даже те, кто вчера критиковал, сегодня вынуждены были признать: это искренне. Это настоящие чувства. Это то, чего так не хватает в мире фальши и глянца.

Телефон Артёма разрывался от звонков. Максим звонил первым, орал в трубку: «Ты гений! Ты просто гений! Ты переиграл его! Понимаешь? Ты переиграл Кузнецова его же оружием! Правдой!»

Артём не чувствовал триумфа. Он чувствовал только усталость и странное, светлое спокойствие. Он сделал то, что должен был. А остальное — не его забота.

Елена сидела рядом, держала его за руку, листала комментарии и улыбалась. Впервые за много недель — улыбалась по-настоящему.
— Смотри, — показывала она ему. — Люди пишут: «Мы с вами». «Держитесь». «Ваша песня спасла мне жизнь». Ты слышишь? Ты не просто сыграл. Ты задел их. Ты достучался.

Он смотрел на неё и думал о том, что самое главное уже случилось. Не миллионы просмотров. Не победа над Дмитрием. А это утро. Она рядом. Она счастлива. Дождь кончился, и в окно били лучи солнца.

Бессонная ночь закончилась. Начинался новый день. Самый важный в их жизни.

ГЛАВА 11. СВОБОДНЫЙ ВЫБОР

Волна народной любви, поднявшаяся после видео Артёма, оказалась сильнее, чем кто-либо мог предположить. Хэштег #АртёмИЕлена не просто держался в трендах — он обрастал историями, фотографиями, стихами. Люди присылали свои рисунки, свои версии их песни, свои признания. Кто-то признавался, что тоже боится любить из-за разницы в социальном статусе. Кто-то благодарил за то, что «вернули веру в настоящие чувства». Кто-то просто писал слова поддержки — тёплые, искренние, иногда наивные, но от этого ещё более ценные.

Елена читала всё это и не верила своим глазам. Ещё вчера её травили, поливали грязью, хоронили как актрису. Сегодня тысячи незнакомых людей желали ей счастья. Мир перевернулся. И виновником этого переворота был он — скромный парень в белом пиджаке, который три месяца назад даже не смел мечтать о том, чтобы заговорить с ней.

Дмитрий молчал. Его пресс-служба не выпускала никаких заявлений. Заказные статьи исчезли из лент, словно их никогда и не было. Телефонные звонки от продюсеров, ещё вчера недоступных, вдруг посыпались с новой силой. Елене предлагали контракты, съёмки, интервью. Но в этих предложениях звучала уже не та уверенная, покровительственная интонация, а скорее робкая просьба: «Мы были неправы, простите, давайте работать дальше».

Она не отвечала. Сидела в их маленькой комнате, сжимая руку Артёма, и пыталась понять, что чувствует. Должна была быть радость — возвращение в профессию, триумф, признание. Но радости не было. Была пустота. И странное, незнакомое чувство свободы.

— Я не хочу назад, — сказала она вдруг, глядя в окно. Артём повернулся к ней.
— Куда назад?
— В ту жизнь. В этот безумный круговорот съёмок, премьер, интервью, вечной гонки. Я так устала от этого. Я хочу… просто быть. С тобой. Дышать. Смотреть на море. Играть твою музыку. Жить.

Он молчал, боясь спугнуть это хрупкое признание.
— Ты понимаешь? — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы. — Впервые в жизни у меня есть выбор. Настоящий выбор. Не между плохим и ужасным, не между тем, что велит Дмитрий и тем, что чуть менее опасно. А между всей этой мишурой и… тобой. И я выбираю тебя.

Он привлёк её к себе, обнял крепко-крепко, чувствуя, как она дрожит.
— Ты уверена? — прошептал он. — Это не каприз, не усталость. Это твоя жизнь, твоя карьера, всё, что ты строила годами.
— Я никогда не была так уверена ни в чём, — ответила она, поднимая на него глаза. — Карьера… она была клеткой. Красивой, золотой, но клеткой. А ты — это свобода. Ты — это воздух. Ты — это я настоящая.

В этот момент в дверь постучали. Громко, настойчиво, не по-соседски. Артём открыл — на пороге стоял курьер с огромным букетом белых роз и конвертом в руках.
— Елене Анатольевне Калугиной, — отрапортовал он. — Распишитесь.

Она расписалась, взяла конверт, разорвала его дрожащими руками. Внутри лежал официальный документ. Договор о расторжении всех контрактных обязательств между ней и компанией Дмитрия Кузнецова. Подписано им собственноручно. Без штрафов, без неустоек, без обязательств. И короткая записка, приложенная отдельно, написанная от руки тем самым твёрдым, резким почерком:

«Лена. Ты выиграла. Я думал, что власть и деньги могут всё. Оказывается, нет. Там, где появляется настоящая любовь, всё это превращается в пыль. Будьте счастливы. Оба. Я отпускаю. Д.»

Она перечитала записку три раза. Потом протянула её Артёму. Он прочёл, поднял на неё глаза.
— Он сдался, — тихо сказал он. — Не верится.
— Он понял, — ответила она. — Может быть, впервые в жизни. Что есть вещи, которые не купишь.

Они стояли посреди комнаты, заваленной розами, и смотрели друг на друга. Всё, что давило, мучило, душило их эти месяцы, вдруг исчезло. Растворилось, как утренний туман. Остались только они. И это бесконечное, невозможное счастье быть вместе.

— Что теперь? — спросил Артём.
— Теперь — всё, что захотим, — улыбнулась она. — Теперь мы свободны.

Они вышли на улицу. Москва шумела, спешила, жила своей обычной жизнью. Но для них этот город вдруг перестал быть чужим и враждебным. Он стал просто городом. Местом, где начинается их новая жизнь.

— Поехали домой, — сказала она, беря его за руку.
— Домой? — переспросил он.
— В Сочи. К морю. Где всё началось.

Он кивнул. И они пошли. В никуда. Всё. К своей новой, невозможной, но такой настоящей жизни.

ГЛАВА 12. СИМВОЛ ЗАВЕРШЕНИЯ

Они вернулись в Сочи через три дня. Поезд медленно вползал на вокзал, и за окнами поплыли знакомые, до боли родные пейзажи: пальмы, кипарисы, черепичные крыши, и наконец — море. Оно было таким же, как в тот первый вечер, когда она проезжала мимо в лимузине, — бесконечным, синим, дышащим. Только теперь она видела его не сквозь тонированное стекло, а своими глазами. И рядом был он.

Они шли по набережной пешком, не торопясь, вбирая в себя каждый миг этой встречи. Город пах солью, нагретым асфальтом и цветущими магнолиями — тот самый запах, который она помнила всё это время, запах свободы. Люди оборачивались, узнавали, шептались, но никто не подходил, не приставал. Может быть, чувствовали, что этот момент — не для чужих глаз.

Они дошли до того самого места. Его места. Каменная балюстрада, за которой начиналось море. Тот самый закат — золотой, розовый, расплавленный. Всё было так же, как в первый вечер. Только теперь не было чёрного лимузина. Не было тонированных стёкол. Не было Дмитрия. Были только они.

— Странно, — сказала она, глядя на горизонт. — Кажется, что прошла целая жизнь. А на самом деле — всего несколько месяцев.
— Несколько месяцев, — повторил он. — Которые изменили всё.

Она посмотрела на него. На его белый пиджак, чуть помятый после дороги, на его глаза, в которых отражался закат, на его руки — сильные, нежные, руки музыканта.
— У меня есть кое-что для тебя, — сказала она и достала из сумки небольшой свёрток. — Я хранила это всё это время. Не знала зачем. Наверное, ждала этого момента.

Он развернул ткань. Внутри лежали три белые розы. Засохшие, хрупкие, почти рассыпающиеся. Те самые, что он бросил ей тогда, на набережной, в тот вечер, когда впервые решился на отчаянный шаг.
— Ты сохранила их? — голос его дрогнул.
— Это было всё, что у меня оставалось от тебя в те долгие, чёрные дни, — прошептала она. — Я смотрела на них, когда совсем не было сил. И они напоминали: он есть. Он ждёт. Он любит.

Он взял розы в руки. Сухие лепестки посыпались на асфальт, как слёзы.
— Они засохли, — сказал он. — Как наша боль. Как наши страхи. Как всё, что было до.
— Что будем с ними делать? — спросила она.

Он посмотрел на закат, на море, на неё. И вдруг понял, что нужно сделать.
— Отпустим, — сказал он. — Пора.

Он достал зажигалку. Поднёс огонь к сухим бутонам. Они вспыхнули мгновенно, ярко, почти без дыма. Пламя было рыжим, как его волосы, как закат, как та самая мелодия, что свела их вместе. Они смотрели, как розы превращаются в пепел, как лёгкие серые хлопья уносятся ветром в сторону моря, смешиваясь с пеной прибоя.

— Прощайте, — тихо сказала она. — Прощайте, страхи. Прощайте, сомнения. Прощай, прошлое.

Он обнял её, прижал к себе. Вместе они смотрели, как огонь догорает, как последние искры гаснут в вечернем воздухе. И когда от роз не осталось ничего, кроме горстки пепла на каменных плитах, они почувствовали странное, невероятное облегчение. Будто вместе с этими цветами сгорело всё, что их мучило. Всё, что мешало им быть просто счастливыми.

— Спасибо тебе, — сказала она, глядя ему в глаза.
— За что?
— За то, что не сдался. За то, что ждал. За то, что верил. За то, что ты есть.

Он улыбнулся. Наклонился и поцеловал её. Долго, нежно, так, как целуют после долгой разлуки, после выигранной битвы, после всего.

А море шумело внизу. Закат догорал. И где-то вдалеке, на набережной, заиграла музыка — кто-то включил старую запись «Summertime». Ту самую мелодию, с которой всё началось.

Они замерли, слушая. И в этот миг оба поняли: это не конец. Это начало. Начало их настоящей, общей жизни. Без масок, без страха, без оглядки на чужое мнение. Просто вдвоём. Просто здесь. Просто сейчас.

Символ был завершён. Пепел унесло море. А в их сердцах загорелся новый огонь — тихий, ровный, тёплый. Огонь, которому не нужны были ни громкие слова, ни эффектные жесты. Которому нужно было только одно: чтобы они были вместе.

И они были.
ЭПИЛОГ. НАДЕЖДА И ПРИНЯТИЕ

Прошёл год.

Осень вступила в свои права мягко, почти незаметно. Сочи встречал октябрь золотом платанов, прозрачным воздухом и морем, которое всё ещё хранило летнее тепло. На набережной было тихо — курортный сезон кончился, и город принадлежал только тем, кто остался здесь жить, а не приехал на неделю сгорать под солнцем.

Артём стоял на своём старом месте, у каменной балюстрады. Всё те же пальмы, всё то же море, всё тот же белый пиджак на плечах. Но внутри всё было иначе. Спокойно. Глубоко. Наполненно.

Он играл. Не для денег — футляр от гитары был закрыт. Просто для себя, для моря, для того внутреннего покоя, который поселился в нём за этот год. Мелодия лилась тихая, светлая, без надрыва и тоски, которыми были пропитаны его прежние песни. Это была музыка человека, который нашёл, что искал.

Год изменил всё. После того вечера, когда они сожгли розы, жизнь вошла в новое русло. Елена приняла решение, которое удивило многих, но было единственно верным для неё. Она отказалась от всех контрактов, от всех предложений, от всего, что связывало её с прежней жизнью. Не в порыве, не в истерике — спокойно, осознанно, по-взрослому.

— Я хочу научиться жить, — сказала она тогда на пресс-конференции, последней в своей жизни. — Не играть жизнь, не изображать, не соответствовать. А просто жить. Дышать. Любить. Быть собой. Спасибо всем, кто был со мной в этом пути. Я ухожу, чтобы остаться.

Зал замер. Журналисты не верили своим ушам. Звезда первой величины, икона стиля, кумир миллионов — добровольно отказывается от всего? Ради чего? Ради какого-то уличного музыканта?

Но она не объясняла. Она просто улыбнулась той самой улыбкой — настоящей, редкой, которую Артём видел только для себя — и ушла. Навсегда.

Первые месяцы были трудными. Привычка к роскоши, к обслуживанию, к тому, что всё решается по щелчку пальцев, не исчезает за один день. Она училась жить заново — готовить, убирать, считать деньги, стоять в очередях. Иногда срывалась, плакала, говорила, что не выдержит. Артём молча обнимал её и ждал. И она выдерживала.

Потом пришло другое. Тишина. Покой. Возможность просыпаться без будильника, пить кофе на маленькой кухне, выходить на пустынную набережную, где никто не дёргает за рукав с просьбой об автографе. Она начала писать — не сценарии, не мемуары, а просто заметки, наблюдения, маленькие рассказы о том, что видит вокруг. Иногда читала их Артёму, и он удивлялся, как точно, как глубоко она чувствует мир, когда перестаёт быть звездой и становится просто человеком.

Виктор Николаевич Ильинский приезжал пару раз. Сидел на их маленькой веранде, пил чай, смотрел на море и качал головой.
— Чудеса, — говорил он. — Я столько лет в профессии, а такого не видел. Чтобы звезда первой величины добровольно ушла в тень. И не просто ушла — расцвела. Ты, Артём, или волшебник, или… или просто очень хороший человек.
— Он просто любит, — отвечала Елена, кладя голову ему на плечо. — Этого оказалось достаточно.

Максим тоже не забывал. Звонил, присылал новости из столичной жизни, иногда приезжал на выходные. Рассказывал, что Дмитрий Кузнецов после их истории как-то сник, потерял влияние, его проекты один за другим проваливались. Говорили, он запил. Говорили, уехал за границу. Артём не проверял. Ему было всё равно. Та война кончилась. Врагов не осталось.

И вот сегодня, в этот прозрачный осенний вечер, они должны были встретиться с прошлым. Не с Дмитрием — с другим. В Москве проходила премьера фильма, в котором Елена когда-то снималась. Организаторы, зная, что она не вернётся в профессию, всё же пригласили её как почётного гостя. И она согласилась.
— Хочу увидеть всех, — сказала она просто. — Не для того, чтобы вернуться. А чтобы попрощаться по-настоящему. Ты поедешь со мной?

Он поехал, конечно. Куда угодно, лишь бы рядом.

Москва встретила их привычной суетой, огнями, бесконечными пробками. Но теперь этот город не давил. Он был просто фоном, по которому они скользили, не задерживаясь.

Премьера проходила в том самом зале, где год назад Артём стоял в тени колонны, сжимая в руке белую розу. Теперь они входили вдвоём, под руку, без охраны, без свиты, без надобности прятаться. В холле было многолюдно — звёзды, журналисты, операторы. Но когда Елена появилась в дверях, всё замерло на секунду. А потом раздались аплодисменты. Не дежурные, не заказные — искренние, тёплые, долгие.

Она растерялась, покраснела, прижалась к Артёму. Но он лишь улыбнулся и легонько подтолкнул её вперёд.
— Иди. Это твой вечер.

Она прошла сквозь строй улыбающихся лиц, пожимая руки, отвечая на приветствия. Артём остался в стороне, наблюдая. Он видел, как она изменилась. Как исчезла та напряжённая, вечно готовая к обороне скованность. Как появилась мягкость, спокойствие, уверенность, не нуждающаяся в подтверждении. Она была прекрасна — не той ослепительной, стерильной красотой глянцевых обложек, а живой, тёплой, настоящей красотой женщины, которую любят.

Их взгляды встретились через зал. На долю секунды. Она улыбнулась ему — той самой улыбкой, только для него. И кивнула. Всё хорошо.

После церемонии, когда поток поздравлений схлынул, они вышли на улицу. Москва дышала вечерней прохладой. Горели огни, спешили люди, шуршали шины. А они стояли на ступеньках, держась за руки, и молчали.

— Ты жалеешь? — спросил он тихо. — Хотя бы чуть-чуть?
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза долгим, изучающим взглядом.
— О чём? О том, что ушла? — Она покачала головой. — Нет. Ни секунды. Вся эта мишура… она красивая, да. Но она не греет. А ты греешь. Ты и есть мой дом.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. Где-то вдалеке, в открытое окно автомобиля, донеслись звуки музыки. Старая, знакомая мелодия. «Summertime». Снова.

Они замерли, слушая. И в этот миг Артём понял то, что не мог выразить словами весь этот год. Любовь не обязательно должна быть разделённой, чтобы быть настоящей. Не обязательно должна приводить к свадьбе, к общим детям, к быту. Иногда её величие как раз в том, что она остаётся невозможной. Остаётся мечтой, музыкой, светом в окне, к которому идёшь всю жизнь, зная, что никогда не дойдёшь. Но сам путь, сама эта мелодия — и есть счастье.

Они вернулись в Сочи через два дня. И снова стояли на набережной, смотрели на закат, слушали море. Всё было как прежде. И всё было иначе.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказала она, глядя на горизонт.
— О чём?
— О том, что наша история могла бы быть другой. Мы могли бы пожениться, завести детей, купить дом… Но тогда она перестала бы быть той самой «невозможной любовью». А в невозможности есть своя красота. Своя вечность.

Он кивнул. Он понимал. Их любовь осталась незавершённой. Не случилось того, что люди называют «хэппи-эндом». Но случилось нечто большее. Они встретились. Они узнали друг друга. Они изменили друг друга. И этот отпечаток останется с ними навсегда, что бы ни случилось дальше.

— Ты будешь играть? — спросила она.
— Для тебя — всегда.

Он взял гитару. Пальцы сами нашли ту самую мелодию, что родилась в вечер их первой встречи. «Взгляд сквозь стекло». Она лилась в вечерний воздух, чистая, щемящая, полная той самой невозможной, но вечной любви.

Она слушала, закрыв глаза. Море шумело в такт. Закат догорал. И в этом моменте было всё: и прошлое, и будущее, и настоящее. И та самая мелодия, которая соединила их навсегда.

Потому что настоящая любовь не требует счастливого конца. Она требует только одного: чтобы её помнили. Чтобы она звучала в сердце, как та самая нота, что берёт за душу и не отпускает никогда.

И она звучала. Будет звучать всегда.