Балтимор

Я смеюсь в четырёх стенах — и звук мой режет бетон,
Форточка — гнойный зрачок, в нём разлагается горизонт.
Мне весело — слышишь? — как режут художнику веки,
Чтоб больше не видел, как люди — пустые отсеки.

Мне сладко смотреть, как творцу переламывают кисти,
Как хруст его правды тонет в прилизанной свисти.
Я хлопаю в такт этой казни — по венам, по коже, по рту,
Мне нравится этот порядок — он честный, он на свету.

Вы скажете: «Псих. Её лечить бы. Закрыть и молчать».
Но это вы здесь здоровы — вам нравится не замечать.
В мире горбатых спин прямота — уже криминал,
И если ты не искривлён — тебя сломают в овал.

Красота здесь — как труп под холодной лампой стола,
Её режут на части, чтоб слишком живой не была.
Зеркала здесь не отражают — они поедают лица,
И если глядишь слишком долго — твоя кожа начнёт пузыриться.

Я лаю — но это не лай, а ржавый металл в горле,
Цепь не на шее — она проросла в позвоночнике корнем.
Я дёргаюсь — кость об кость, искры летят из глаз,
Мне нравится этот треск — он честнее, чем ваш рассказ.

А потом — тишина.
И смех мой стекает по плитке, как кровь без тепла.

Я не теряла хозяина — я его выдумала сама,
Чтобы было на что списать эту гниль и туман.
Я не теряла людей — я теряла границы,
Пока моё отражение не стало чужой глазницей.

И если однажды заметите — стало вдруг слишком светло,
Значит, меня уже нет. Меня выжгло дотла.
Ищите меня в Балтиморе — где ворон клюёт небосвод,
Где каждый второй уже мёртв, но упрямо живёт.

Там я стану пятном на сырой кирпичной стене,
Там я стану шептанием плесени в чьей-то голове.
Там я — не я, а распад, разъеденный нерв,
И, может быть, только там я впервые буду целой.