В тишине

     Часть 1.
    
     Его звали Алексей Ильич Соколов, и он был тихим человеком в громком мире.
     В детстве его считали слабоумным. Он подолгу смотрел на муравьиную тропу, пока другие мальчишки уже облазили все окрестные овраги и теперь гоняли мяч до пыльной темноты. Учительница, Марья Степановна, однажды со вздохом сказала матери: «Тяжёлый он у вас, Ильинична. Туповатый. Другие уже таблицу умножения как орехи щёлкают, а он всё на ворон за окном смотрит».
     Мать молча кивала, забирала Алексея и вела его домой, в маленький домишко на высоком берегу Волги. Там, сидя на старых, выщербленных ветром ступенях, ведущих к воде, Алексей приходил в себя. Шум школы, скрип мела, бессмысленная быстрота чужих слов — всё это утихало, когда он слышал воду.

     Волга текла медленно. Иногда так медленно, что казалось — она задумалась и вот-вот остановится вовсе. Алексей мог сидеть на ступенях часами, следя за тем, как тяжело и величаво движется вода, как в ней, словно в густом киселе, вязнет и тает солнечный свет. Соседи качали головами: «Мечтатель. Ни к чему не пригодный».

     Часть 2.

     Отец Алексея, Илья Соколов, был лоцманом. Водил баржи с лесом и нефтью от Рыбинска до Астрахани. Это была работа для людей быстрых, решительных, умеющих мгновенно оценить ситуацию на капризном фарватере. Илья был именно таким: крикливым, властным, краснолицым от вечного волжского ветра и зоркого напряжения.

     Сын его разочаровывал. Когда Илья брал Алексея на катер, показывал ему бакены и перекаты, тот не кивал с умным видом, а подолгу молчал, глядя на воду. Однажды, когда отец лихо обходил землечерпалку, рискуя сесть на мель, Алексей вдруг сказал:
     — Тут надо тише.
     — Чего? — не понял Илья.
     — Тут надо подождать, — повторил Алексей, глядя куда-то в глубину, словно читал невидимые письмена. — Вода не любит спешки. Она впереди непутевая. Песок намыло, коса теперь.

     Илья хотел огрызнуться, но что-то его остановило. Он сбавил обороты, дал машине самый малый ход. Катер осторожно, словно на цыпочках, пробрался вдоль берега, и Алексей оказался прав — огромная песчаная коса, не отмеченная ни на каких картах, чуть вспорола бы днище, пойди отец напролом.

     — Как ты понял? — спросил Илья, впервые посмотрев на сына с интересом, а не с досадой.
     Алексей пожал плечами:
     — Вода шумит не так. И цвет у неё другой. Она же живая.

     Часть 3.

     Когда Алексею исполнилось двадцать, он сам стал лоцманом. Но лоцманом странным. Капитаны, привыкшие к лихим проводникам, которые за час обещали проскочить любой затор, поначалу сторонились его. От него исходила какая-то непонятная, почти раздражающая степенность.
     Алексей никогда не кричал в рупор. Не бегал по мостику. Он подолгу вглядывался в воду, в небо, в едва заметную рябь. Мог приказать сбавить ход до самого малого там, где другие неслись на всех парах. Мог попросить подождать час, другой, третий, дожидаясь, когда ветер сменится или спадёт вода.
     — Соколов опять чудит, — говорили в порту. — Время, мол, терпит. Какое такое время? Деньги — вот время!

     Как-то раз ему достался караван особой важности — баржи с зерном, которые надо было провести любой ценой, пока не начался ледостав. Стоял поздний, сырой ноябрь. Волга почернела, стала тяжёлой и злой. В рубке нового, огромного буксира «Смелый» нервничал молодой капитан, Виктор Стрешнев, торопил Алексея, сыпал указаниями.
     — Алексей Ильич, чего мы стоим? Вон, «Грозный» уже ушёл вперёд! — капитан барабанил пальцами по карте. — До темноты надо проскочить Каменный яр, а то шуга пойдёт — закупоримся.
     Алексей молчал. Он смотрел на воду. Она текла вязко, маслянисто, и в этой маслянистости чудилось какое-то скрытое напряжение. Чайки не летали над водой, а жались к берегу — верный признак близкого ненастья.
     — Не пойдём сегодня, — наконец сказал Алексей. — Заночуем в затоне.
     — Вы с ума сошли! — взорвался Стрешнев. — У меня план, у меня сроки! Да «Грозный» уже на полпути!
     — «Грозный» сядет на мель или его льдом раздавит, — спокойно ответил Алексей. — А мы подождём.
     Стрешнев кричал, грозил, топал ногами, но Алексей был непробиваем. Он просто стоял у окна рубки и смотрел на воду. В его молчании была такая сила, что капитан в конце концов сдался и приказал заводить караван в тихий затон.

     Ночью ударил мороз. А наутро пришло известие: «Грозный», пытавшийся проскочить первым, застрял в ледовом плену у Каменного яра. Его баржи с дизельным топливом сжало льдами, корпус дал течь. Спасательная операция длилась неделю. А караван Соколова, переждав непогоду, вышел на чистую, окрепшую воду и дошел до места без единой царапины.

     Часть 4.

     После того случая к Алексею Ильичу стали относиться по-другому. О нём говорили: «Соколов воду чует». С ним советовались старые капитаны, к его мнению прислушивались в пароходстве. Кто-то считал его колдуном, кто-то — счастливчиком. Но сам Алексей знал, что никакого колдовства нет. Просто мир вокруг него не распадался на куски, не мельтешил. Алексей жил в одном ритме с рекой. Он слышал её дыхание, видел её сны.

     Однажды вечером, сидя на ступенях старого отцовского дома, он смотрел на закат. Волга горела багрянцем, медленно и величественно унося свои воды к далекому Каспию. К нему подошел внук соседки, шустрый мальчишка лет семи, который постоянно вертелся под ногами, задавал тысячу вопросов и никогда не дослушивал ответы. Мальчишка постоял рядом, потоптался и вдруг спросил, глядя на реку:
     — Дядь Лёш, а чего ты всё сидишь и сидишь? Чего ты там ищешь?
     Алексей повернулся к нему. Мальчишка смотрел нетерпеливо, готовый в любую секунду сорваться с места и убежать по своим бесконечным делам.
     — Тишину ищу, — ответил Алексей.
     — А она что, потерялась? — удивился мальчик, оглядываясь по сторонам.
     — Нет, — Алексей улыбнулся одними уголками губ. — Она всегда здесь. Просто люди разучились её ждать. А она не любит спешки. Она приходит только к тем, кто умеет быть медленным, как вода.
 
     Мальчишка ничего не понял, фыркнул и убежал играть в футбол. А Алексей остался сидеть. Река текла. И время для него текло так же полно и глубоко, как эта великая русская вода. Ему некуда было спешить. Он уже давно открыл то, что другие ищут всю жизнь — не скорость, а глубину...