Глава 1. В начале было слово

Вот уж поистине, как говорил некий мудрец, «пока одни молятся, другие уже в пути». Или, как в моем случае, пока одни пытаются постичь тайны бытия, другие уже успели основательно пожить, пройти через испытания судьбы и, кажется, заглянуть за горизонт. Моя жизнь, как бурный поток, несла меня через города и веси, сквозь испытания и радости, через встречи с людьми, которые оставили яркий след в моей душе.

Случилось ли то, о чем я поведаю сейчас на самом деле, или все мною услышанное — лишь благочестивая быль, а может, небыль, но сомневаться в достоверности рассказанной мне повести не приходится, ибо человек, поведавший мне о случившемся, вызывает доверие и не был замечен ни в чем таком, что могло бы бросить тень на его почтенное имя и благочестивую репутацию. Единственное, что осталось сокрытым от меня в этой истории, — название города и истинные имена главных героев, но что-то мне подсказывает, что правда всегда найдет путь и способ сообщить о себе людям.

Викентий Яковлевич был почетный и уважаемый человек в своем городе, человек зажиточный и благочестивый. В дни церковного календаря, независимо от своих дел и повседневных забот, он не пропускал ни одной воскресной и праздничной службы, во время постов строго воздерживался от неположенной по уставу пищи, творил милостыню и ни в чем неприличном замечен не был. Но была у Викентия Яковлевича одна слабость, мешавшая ему всю его долгую жизнь — он часто осуждал людей, а чаще всего он говорил людям правду, такой, какая она есть, прямо в лицо, не взирая ни на чины, ни на ордена, ни на регалии. Бывало, что некоторым лицам в духовном сане доставалось от его прямоты. Однако в глубине души он был очень искренний, сердечный и любящий человек и глубоко лично переживал, испытывая страдания, что нарушает важнейшую заповедь Спасителя, оставленную им своим ученикам. Должно сказать, что он всем сердцем пытался бороться с этой пагубной привычкой, которая так часто причиняла ему неудобства, а порой и невыносимые сердечные муки, от которых он, будучи высок ростом и крепко сложенным, и с виду казалось, что никакая хворь не возьмет такого богатыря, обычно заболевал на долгое время.

В свои 60 лет он достиг всего, чего только можно пожелать. У него было роскошное загородное имение, несколько просторных меблированных квартир в Москве и Петербурге, и в деньгах он не нуждался — он был миллионером. Будучи выходцем из купеческой семьи, имея несколько образований и зная несколько языков, Викентий Яковлевич не хотел и не жаждал вести образ жизни, подобный его благочестивым предкам — ему всю жизнь претила сама мысль провести жизнь, как его отец, занимаясь торговлей, объездом бескрайних полей и лесов. Он видел иное применение накопленным родовым богатствам и лишь ждал подходящего момента, и случай представился после внезапной и скоропостижной смерти родного отца. По завещанию наследство предстояло поделить поровну между тремя сыновьями, оставив на попечение старшего брата вдовствующую мать и сестру.

Младшие братья умом не блистали и желали как можно скорее покинуть родовое гнездо, чтобы искать лучшей доли в Москве или в Петербурге.

Завещание покойного огласили в загородном имении в присутствии близких родственников и друзей усопшего. Пожилой нотариус, давний друг семьи, собрав всех в просторной зале, призвав всех к тишине и порядку, огласил завещание:
— Я, Лакеев Яков Александрович, милостью Божией...

Викентий был погружён в свои мысли. Его нисколько не беспокоило содержание завещания, так как он уже знал его, в отличие от всех остальных членов семьи. Отец, незадолго до своей кончины, поведал старшему сыну о своих намерениях относительно накопленных родовых богатств.

Произошло это накануне праздника Входа Господня в Иерусалим. Прогуливаясь после воскресной службы в сторону имения, отправив дражайшую супругу с дочерью и сыновьями в экипаже, сам пожелал, оставшись наедине с сыном, обсудить волновавшие его вопросы. Погода благоприятствовала прогулке: на улице, несмотря на это время года, было уже тепло, весенние паводки стихли, близилась поздняя Пасха. На середине пути отец остановился и, прижав руку к груди, ухватился за нательный крест под косовороткой. Викентий подхватил отца и помог тому присесть на придорожный пень, напоминавший местным крестьянам о некогда сильном и могучем дубе, одиноко стоявшем при дороге с незапамятных времён.

— Болен я, сын, — сказал Яков, — гаснет мой светильник, не доживу я до Троицы.

Слова отца потрясли Викентия до глубины души. Он догадывался, что с отцом что-то происходит. Некогда душа шумной весёлой компании, он стал нелюдим, с супругой более не почивает, а в какие-то дни просто уезжал один в неизвестном направлении и возвращался только к вечеру. Иногда отец начинал стонать, его лицо становилось напряжённым, как будто из него вытягивали жилы или сдирали живьём кожу. Значит, отец болен. Значит, это конец.

— Из всех родных и близких, — продолжил отец, когда боль несколько утихла, чтобы он мог вдохнуть полной грудью и продолжить речь, — лишь тебе я могу доверить будущее нашего рода, его богатства и попечение о матери с сестрой. Онисиму и Луке я не могу доверить эти богатства. После их поездки на учёбу в Петербург я их не узнаю. Уж не вступили ли они в какую секту, может, изверги из масонов завлекли их — не ведаю, сын, но вижу, что тяготеют всем сердцем ко всему западному, не нашему — понимаешь?

Лицо отца выражало скорбь и печаль. Глубокие морщины, словно волны морские, разрезали его некогда прекрасное чело — чело человека, любившего старину, с её бытом, укладом, устоями... Он потомок беглых старообрядцев, перешедших в единоверческую общину, хотел сохранить последнее, что осталось от той Руси, ушедшей, забытой и чужой для молодого поколения.

— По завещанию, — продолжил он, — всё, что у меня есть, будет разделено между тобой и братьями. Родни у меня не осталось, поэтому матери и сестре я оставлю что полагается по закону на содержание и пропитание. Но прошу тебя, дозволь им жить в имении и ни в чём не препятствуй, а с Онисимом и Лукой полюбовно договорись о следующем.

После недолгой паузы отец продолжил:

— Ведаю, что полученное наследство и имущество они почти сразу продадут в большом городе. Один пожилой еврей-ростовщик уже давно упрашивает меня уступить ему старинные украшения, доставшиеся моим предкам ещё со времён Ивана Грозного, но особенный интерес он проявляет к нашей Библии, напечатанной и украшенной ещё во времена патриарха Никона — это святыня нашего рода. Продай всё, что захочешь, но заклинаю — Библию не продавай, ибо погибнешь и ты, и весь наш род прервётся. Что же касается твоих братьев, разумею, что до денег они зело жадны, да умом не блещут. В том и моя вина есть — не углядел я в суматохе бытия, не усмотрел я в них зародившихся семян зависти и непослушания, проросших и укоренившихся в сердцах. Посему, дабы избежать пущей погибели, предложи братьям уступить тебе положенное им по завещанию наследство на деньги. Не бойся. Деньги на то я уже подготовил, ты найдёшь их в моём кабинете. Предложишь каждому по сорок тысяч рублей — это намного больше, чем они получат от прямой продажи. После расчёта у тебя останется ещё восемьдесят тысяч рублей, из них двадцать оставь сестре на приданое, остальное распредели по своему усмотрению, но в рост давай умеренно. В Петербурге есть знакомый ростовщик, он вход в дела купеческой гильдии и большинства мануфактур, еврей, хитрый, но мудрый, в делах честен, что даже диву даёшься. Мать, скорее всего, захочет уйти в монастырь — не препятствуй. Я с ней ещё поговорю, спрошу не покидать тебя и сестру, хотя бы до той поры, пока сестра не выйдет замуж. Тебе же, Викентий, я оставляю всё остальное наследство: и отчий дом, и отчее богатство. Сердцем чаю, что не по душе тебе купеческое ремесло, потому поступи, как считаешь должным, как сердце скажет. Ежели ведаешь иные пути приумножения богатств, за сим тебе никто не мешает, о чём я упрежу твоих братьев и даю тебе своё благословение.

Викентий снял головной убор, встал на колени перед отцом, и он трижды, двумя перстами осенил сына крестным знамением и, как присуще старообрядцам, истово, но с глубоким смирением и любовью благословил сына, поцеловав его в голову, положив свои натруженные руки на плечи сына.

— Об одном прошу и заклинаю:— со слезами на глазах вымолвил он, — от таинств не отрекайся, храму и духовенству в содержании не отказывай. Сам понимаешь, каково попу с попадьёй: живут ведь подаянием. А ежели не в городе, да и архиерей самодур любостяжательный, пропадут, а тебе грех будет, что мог оказать помощь христианскую, а смалодушничал. Живи, как Христос заповедовал, в том обретёшь силу и богатства наши приумножишь. Дай слово, что уразумел всё мною сказанное и исполнишь последнюю волю отца как свою.

Отец пристально посмотрел сыну в глаза. Раньше Викентий не замечал, насколько у отца глубокие глаза: в них застыла вечность, боль утраты и потери. Яков не знал своих родителей. Будучи двух лет отроду, он потерял сначала мать с сестрами, а затем и родного отца с братьями и его роднёй. Его сберегла и вырастила бабка и дальняя родня матери. Он чудом избежал смерти. Будучи сыном беглых старообрядцев, многие его единоверцы знали вопиющие и ужасающие случаи проявления религиозного фанатизма, воплотившегося в страхе утраты чистоты веры и скорого пришествия антихриста. Находясь в постоянных бегах от светских властей, питаясь лишь слухами и различными вестями от беглых соплеменников, братьев по вере, его отец и мать стали членами одной из многочисленных старообрядческих сект, члены которой ожидали приближения скорого эсхатологического конца света. И дабы избежать предательства веры отцов, члены общины, преследуемые светскими властями, совершали ритуальные самоубийства в виде захоронения заживо или сжигания себя в срубах.
Будучи людьми очень добрыми, верующими и богобоязненными, родители Якова не знали, как поступить: сохранить детей, семью, друг друга, но предать веру отцов, или, приняв мученическую смерть, вместе обрести покой и радость в Небесном Царстве. Веру и любовь к Богу они поставили выше собственных жизней, поэтому мать Якова вместе с его малолетними сёстрами были замурованы заживо в землянке в лесу, где и встретили свою кончину. Отец, скорбя об утрате супруги и дочерей, долгое время вместе с тремя сыновьями продолжил путь на восток и скитался с членами общины, пока, не настигнутые светскими властями врасплох, они не приняли крайнее решение — сжечь себя заживо в срубе и таким образом присоединиться к сонму мучеников и страдальцев за веру. Замуровав себя в избе, отец вместе с сыновьями ожидал скорого конца. Огонь стал быстро распространяться, дети в испуге начали кричать, сыновья вцепились в отца мёртвой хваткой, боясь пошевелиться. Отец Якова посмотрел на сына, и что-то в нём сломалось. То, во что он так верил, уступило место другому чувству — чувству безграничной любви к своим чадам, к своему роду и вере. Ему вдруг стало страшно от мысли, что здесь и сейчас наступит конец всем тем надеждам, которые он возлагал на своих детей, и горькие слёзы отчаяния покатились по его щекам. Дымом заволокло уже всё пространство сруба, многие, отравившись угарным газом, падали, теряя сознание, некоторые уже стали гореть, и от их криков кровь стыла в жилах. Отец стал истово молиться Богородице, он просил её о чуде, чтобы его единственный младший сын остался жив, и вот, словно чудо, в кромешном мраке горящей избы он увидел небольшой вырез высоко в стене, достаточный по ращмеру, чтобы спасти сына. Превозмогая боль от уже охватившего его огня, превозмогая ужас от крика двух его сыновей, уже горевших вместе с ним, он смог дотянуться до выреза в стене и из последних сил выбросить Якова на улицу. Он молил Бога о чуде, чтобы его сын остался жив, и испустил дух.

Якова спасла одна благочестивая женщина-старообрядка из поморов. Она была дальней родственницей матери Якова и, узнав о том, что её сводная сестра скитается с мужем где-то на востоке, оставив всё, отправилась вслед за ними, дабы предложить помощь. Она была из поморских старообрядцев, живших обособленно на дальнем севере. Во сне кто-то предрёк ей скорую гибель сестры, но если она поспешит, то сможет спасти одну жизнь. Поэтому, чудесным образом узнав о грядущем самосожжении, со всех ног поспешила к месту будущей трагедии. Она успела подбежать к избе в тот самый момент, когда отец вытолкнул едва живого Якова в проём в стене избы, и, подхватив мальчика, она бежала прочь от того места, где ещё долго слыша позади себя леденящие душу крики сгоревших заживо людей.

Продолжение следует...