Спокойная ночь

Я шёл очень долго. Шёл потому что надо было идти. Шёл потому что надо было дойти. Потому что была цель, был пункт назначения. Была точка на карте, в которой я должен быть. Не сейчас, но завтра. Послезавтра. Должен.

Я шёл очень долго. То вверх, то вбок, то опять вверх, то, видя огни на расстоянии вытянутой руки, шёл вниз, надеясь дойти до них. Они были реальными. Реальнее, чем мои ноги, которые несли меня, и которыми я почти не управлял. Но через сотню метров спуска они пропадали насовсем и больше не появлялись. Отбойник дороги, за ним канавы, деревья, обрывы, журчащие ручьи, чьи-то одинокие домики, огороды. И полная, полнейшая темнота. Безжизненная холодная тьма. И я, расстёгивающий куртку, чтобы дышать. Мне жарко, мне душно. Я не знаю, где я, и сколько ещё идти. Я не знаю правильно ли иду, туда ли я свернул на прошлом перекрёстке.

Я шёл ведомый только интуицией и животным чутьём. Я шёл на запах дома. Мой дом спал, но я шёл на его запах. Я не ощущал времени, оно разбивалось на отрезки между вылетающими из-за моей спины огнями фар. Они проносились, будто сквозь меня. Я не оборачивался, но в душе мечтал, чтобы какая-то из этих машин остановилась подобрать меня. И я бы сказал водителю: «Спасибо, я сам».

И я шёл сам. Позади оставались километры, впереди лежали мили. Позади ложились спать те, от кого я ушёл, впереди уже несколько часов спали те, к кому я иду.
Меня никогда не пугал лес. Я никогда не боялся гор. Но сейчас справа от меня высился чёрный страшный лес, а слева убегали вниз белые горы. Они сползали к журчащим ручьям, они звали меня, они манили своей лёгкостью. От них меня отделял только железный отбойник. Такой неестественный здесь, такой лишний. Он нужен не мне, не горам и не лесу, он нужен только машинам, чьих фар жёлтый огонь пролетает сквозь меня. Иногда я приближался к нему, но не прикасался. Чёрный страшный лес стоял высоченной стеной. Иногда я смотрел на него, иногда всматривался. Я боялся всматриваться. Я боюсь всматриваться в темноту с тем времён, когда я жил в деревне, в далёкой глубинке. Там нельзя всматриваться в темноту. Ни за что и ни при каких обстоятельствах. Иначе пропадёшь.

Я шёл сотню тысяч поворотов, мои ноги постоянно поворачивали, но глаза плыли прямо, покачиваясь на волнах амплитуды моих шагов. Туда, откуда пахло домом, туда, где уже спали. Оттуда, где только ложились спать. Иногда я видел огни, мысленно я дотягивался до них руками, но после следующего подъёма они исчезали навсегда. И вот я увидел заправку. Рядом, не внизу, не за поворотом, а здесь, где я! Я ускорил шаг, там были горящие вывески.

Подойдя к заправке, я понял, что там никого нет, и она не работает. Тут вдали послышался лай собак. Я решил, что это дома и обрадовался. Но лай приближался, а свет от заправки тускнел и угасал. А спустя сотню шагов и вовсе пропал где-то за спиной. Потерялся где-то в тех поворотах, которые навсегда остались в прошлом. Лай усиливался, свет гас. И вот стало также темно, как и прежде. А лай уже окружал меня. Я не мог отчётливо разглядеть этих собак – сколько их, большие ли они. Лишь силуэты носились через дорогу, то впереди, то сзади, то справа. Перебегали, подпрыгивали, бросались во тьму и возникали из неё. Я понял, что, если собак много и они большие, мне крышка... Я напряг зрение, как только смог, чтобы найти вокруг себя хоть какую-то палку или тяжёлые камни. Я находился среди леса и гор, но, как назло, ни ветки, ни камней возле меня не было. Только асфальт, отбойник, темнота, жуткая холодная ночь и лай бродячих голодных собак. Я проклял тот момент, когда чувства победили разум и я ушел из тёплой квартиры в холодную ночь!

Я шёл рывками и зигзагами, постоянно поворачиваясь и шаркая подошвами, пытаясь отпугнуть их. Ещё немного и я сам стал бы одним из них. Стал бы одним из этих носящихся и подскакивающих силуэтов. Мне чудилось, будто одна вот-вот прыгнет через отбойник и вцепится мне в шею, я упаду, и остальные тут же набросятся рвать меня на части. Этого нельзя было допустить. Потому что там, впереди, спят те, к кому я иду. И я ещё не всё сказал тем, кто позади, кто сейчас ложится спать. Поэтому я сжал всего себя в один большой кулак и шёл вперёд.
Через сотни шагов, два поворота и ноль пролетевших сквозь меня фар, лай остался позади. Он сначала переместился за спину, а потом и вовсе превратился в монотонный далёкий звук, ничем не угрожающий. Я выдохнул и из кулака вновь трансформировался в тело. Мягкое и слабое. Ног я не чувствовал, но хорошо ощущал сердце. Оно колотилось со скоростью силуэтов несколько минут назад сновавших вокруг меня.

Если до этого были моменты, когда я хотел вернуться (да и эмоции начали нехотя отпускать, и хмельной жар сменилась похмельным ознобом), то теперь путь назад окончательно сгорел и остался в прошлом. Теперь только вперёд, неважно сколько ещё тысяч поворотов…

Я шёл, но хотел сесть на землю. Хотел перешагнуть через отбойник и покатиться вниз по белому склону к журчащим ручьям. Я старался не смотреть вправо, на чёрный лес и, тем более, не всматриваться в него. И вот, спустя сотню поворотов, я вновь увидел огни заправки. Я не знал, что испытывать – радость или расстройство. Будут ли там люди. Или снова эти проклятые собаки. Но я шёл, потому что запах дома усиливался, я понимал, что он становится ближе с каждым шагом. Пусть эти шаги и ведут меня через призрачные миражи и стаи голодных собак.

Заправка оказалась гостиницей. Наглухо закрытой, с высокими кирпичными стенами, маленькими окнами, пустой парковкой и тусклой надписью: «Мы открыты». Я прошёл мимо неё, не останавливаясь. Я не хотел останавливаться, я не мог останавливаться, иначе я остался бы на этой дороге. Если бы я сейчас повернул ключ на себя, мой мотор уже не завелся бы до утра. А, учитывая холод, я не дожил бы до этого утра, если бы уснул на обочине.

Гостиница осталась за спиной, когда я снова услышал лай. На этот раз немного другой. Не голодный, а глухой, грустный. Пройдя поворот, я увидел, что чёрная собака среднего размера сидит на обочине и гулко грустно то завывает, то лает. Я постарался пройти быстрее, но держа себя наготове. Через несколько минут я увидел, что на обочине стоит ещё одна собака – рыжая. Я различал их окрас, потому что они были неподвижны, и я уже не так боялся.

И вот, спустя какое-то время я дошёл до развилки абсолютно одинаковых дорог. Я не знал на какую из них ступать, но, не останавливаясь, повернул влево. Потому что та дорога вела вниз, а правая наверх. Видимо это произошло необдуманно, подсознательно, потому что всю дорогу меня тянуло вниз. Туда, где белая гора сползает к журчащим ручьям. Ноги немного расслабились, я быстрым шагом спускался вниз по тротуару. Да – появился тротуар! Бетонный тротуар с журчащим ручьём сточной канавы. Чёрный лес остался позади. Позади остались сотни тысяч поворотов и жёлтые огни фар. Позади остались те, кто ложится спать.

Улица… И у неё есть табличка с названием. И дома по обеим сторонам. Хоть и с чёрными окнами. Они не высятся и не растут передо мной, но в них тоже нельзя всматриваться. И я, не всматриваясь, шёл вперёд. Вперёд и вниз по извилистой, но широкой улице. Пока по левой стороне дома, вдруг, не закончились и не начался забор, который, впрочем, скоро оборвался, как белое покрывало, открыв новую тьму. Это была тьма с белыми и серыми пятнами, бликующих в лунном свете надгробий. Высокие, низкие, с надписями, словами, цифрами, символами, лицами…
Мне казалось, что весь мой страх остался позади, что я расплескал его весь до последней капли на тех поворотах, фарах, собаках. Мне казалось, что я уже ничего в этом мире не боюсь, как вдруг я увидел это. Эту новую разновидность тьмы. Но я шёл вперёд. Мне казалось, будто я чувствую запах могил. Запах цветов и сырой земли, запах натёртых бальзамом покойников. Запах водки и чёрного хлеба. Но где-то среди них мой разум отыскал запах того места, к которому я шёл. Запах дома, запах тех, кто спит и даже не догадывается что со мной сейчас.

Предательский забор по-прежнему не восставал из земли, чтобы скрыть от меня тьму поблёскивающего мрамора и гранита, имён и цифр, символов и искорёженных оград, некогда, я уверен, бывших красивыми, изысканными или хотя бы ровными. Тротуар на моей правой стороне внезапно закончился и мне пришлось перейти туда, на левую сторону дороги, которая по-прежнему шла вниз, ведя меня в единственно верном направлении. И я пошёл вдоль опавшего и давно превратившегося в цементную пыль забора вдоль той вязкой и страшной тьмы, о существовании которой я узнал километр назад. Я старался не смотреть в неё, и уж ни в коем случае не всматриваться, но любопытство играло свою роль. И я всё же смотрел, и иногда всматривался. Мне было не по себе, но я всматривался. Я старался не вдумываться в цифры и не запоминать имён и слов. Но глаза перескакивали с одного блестящего надгробья на другое, на то, которое возникало за ним. И вот уже второй ряд стал отчётливо просматриваться и третий, и пятый; и я ловлю себя на мысли, что смотрю теперь только туда, и глубина резкости этой тьмы всё увеличивается и увеличивается. И, если километр назад это кладбище казалось мне плоской картинкой, слегка пугающей, то теперь оно углублялось, словно, осыпающийся на глазах, обрыв у моря. И как тот обрыв увлекает в свою пучину дома, стоящие на его краю, так тьма бликующих в лунном свете могил увлекала мой взгляд в свою пропасть. И те, кто молчал перестали молчать… Тысячи голосов, вдруг появились в моей голове из ниоткуда. Одни вопили, другие смеялись, иные что-то отрывисто шептали. Но ни одного из этих голосов я так и не узнал, хоть и старался вслушиваться почти в каждый из них.

Настал момент, когда я почувствовал, что меня тянет влево, ноги заплетаются, и моё смертельно уставшее тело начинает заваливать в сторону бликующей тьмы. Новой, неизвестной ранее тьмы осыпающегося обрыва надгробий. Я одёрнулся, шагнул вправо и быстро заморгал глазами, будто пытаясь проснуться или разбудить себя. Сзади кто-то крикнул, или мне это показалось. Это не важно, потому что в ту секунду я почувствовал, что не хочу спать. Будто открылось то самое второе дыхание, о котором многие говорят образно, но никогда не испытывают в реальности. Я вздрогнул, встрепенулся, как бездомный рыжий пёс на той обочине, стряхивая с себя пыль и сон. Разве что, не взвыл и не пролаял… Я обернулся влево – тьмы не было, теперь там стоял белый бетонный забор, который вскоре также внезапно исчез, сменившись стройным рядом таких красивых и уютных домов, которых я в жизни не видел. Хотя окна их всё также оставались чёрными. И на несколько минут я даже настолько расслабился и потерял бдительность и чувство страха, что стал всматриваться в них.

Я шёл к перекрёстку, который уже виднелся впереди, и вскоре это состояние сошло на «нет». На новом перекрёстке я уже повернул направо, не понимая, чем руководствуясь. Запах дома вернулся в мои обонятельные рецепторы и в ту область мозга, которая, видимо, отвечает за принятие правильных решений. Пройдя метров четыреста, я увидел прекрасно освещённый перекрёсток с круглосуточным магазином и остановкой. Впервые за эту ночь я остановился. Внутри кирпичной остановки оказалась грязная неудобная лавочка, но рухнув на неё, я в долю секунды превратился в какое-то беспозвоночное существо. Я чуть было не принял форму этой лавочки, как осьминог, и не отключился, но в очередной раз одёрнув себя, вскочил и принялся просто стоять, покачиваясь, пытаясь сохранить равновесие. Затем, я стал совершать какие-то выпады вперёд-назад, а после ходить по кругу внутри остановки. Представить даже не могу насколько безумно и нелепо это выглядело со стороны!

В состоянии такой безумной обратной гибернации я находился, видимо, около часа, после чего произошёл какой-то щелчок или толчок, из-за которого я остановился, вернулся в равновесие и сел на лавочку. Силясь сузить диафрагму зрачка, я посмотрел максимально широко за пределы своего кирпичного укрытия и увидел то, о чём уже и забыл – свет... Солнце, не спеша, и, наплевав на таких, как я, пробивалось сквозь чёрную материю абсолютно беззвездного неба. Или, лучше сказать – оно дразнило и насмехалось надо мной. А также над чёрным и рыжим псами, и над лесом, который с каждой минутой теперь терял свою ужасающую мощь бесконечной чёрной стены. Всё теперь теряло свою мощь, свою магию. Всё теперь переворачивалось, выворачивалось и проявлялось, словно негатив, погружённый в ванночку с реагентами. Рождался новый день и умирала старая ночь. Ночь, которую я не забуду никогда. И от той точки на карте, запах которой вёл меня все эти двадцать километров, теперь меня отделяли только три часа в прекрасной уютной электричке.

А тем, кто ложится спать – спокойного сна. Нет, я не опоздал с пожеланием. Ведь были в эту ночь те, кто так и не уснул, но очень в этом нуждается. И эту песню я цитирую не зря. Всю ночь она звучала в моей голове. Отрывисто, повторяясь. Иногда я даже пропевал её вслух, зная, что всё равно никто меня не услышит. И вот я пишу это сейчас, чтобы поделиться пережитым с вами. А эта ночь со всем, что в ней было, со всем, что она открыла мне, и тем, что всё же скрыла, пожалев мою неокрепшую душу, осталась в прошлом. Спокойная ночь…