КН. Глава 7. Путина на Стиксе

Глава 7. Путина на Стиксе.
Попал Аристотель не транзитом, а прямым рейсом в точку своего персонального предназначения на том свете - в первый круг ада, называемый у Данте «Лимб», формально самый лёгкий из всех девяти кругов и даже в своём роде почётный. Этот самый первый круг преисподней на самом деле выглядит как своего рода санаторий-профилакторий для наиболее заумных и безобидных  грешников, а также хоть и невинных, но некрещёных человеческих особей. Здесь полностью отсутствуют какие-либо мучения, но нет и присутствия бога и хоть как-то теплящейся надежды на изменение режима бесконечного пребывания. Поскольку мудрецы неисправимы в принципе, всё и всегда знают, тем более про ад, поэтому они никогда ни в чём не раскаиваются, даже на том свете. Чего с такими зря время терять, топливо жечь, сковородки греть, коли ничего не изменится?! И потом - за что?! Поэтому и сидят здесь гении мира как птенчики в лукошке, исключительно тихо, безропотно и безвылазно. Сами в себе и сами по себе.
Некоторые даже ни на кого не залазят, как ранее при наличии смысла бывало. Ко всем таким постояльцам круга первого применяется наиболее щадящий режим положенных наказаний, состоящий во всё том же нахождении в прежних бесплодных умствованиях на лоне природы. Возможно, что это своего рода тоже наказание. В беседках посреди зелёных и пышных садов «Лимба» над водопадами и пограничной рекой Стикс, под оранжевым небом где-то там едва разгорающейся подлинной преисподней, своего рода метрополии ада. «Оставь надежду, всяк сюда входящий!». Сами себе такое и сформулировали когда-то, словно накаркали. Грамотеи, одним словом, чего с таких взять?! Всеобщее и бесконечное отсутствие всякой надежды на что либо и есть для таких переумствованных умников наиболее действенное и безысходное наказание.

Компания в «Лимбе» во всех отношениях подбиралась со временем всё более и более тёплая, можно сказать дружественная, почти приветливая. Все обо всех всё знали. Тут находились Фалес и Демокрит, Авиценна и Протагор, Гераклит и Сократ, Диоген и Анаксагор, вновь помирившиеся Аристотель и Платон, Вольтер и Дидро, Толстой и Достоевский, Пушкин, Есенин, Баратынский, Тютчев… На посылках у всех мелькали в ливреях угодливые академики Лихачёв, Сахаров и прочие ублюдочные «совести нации» из бывших раболепных обслуг очередной земной тирании. Как правило, все с не очень приятным «послевкусием» от своего пребывания на Земле. Потому что нагадили они там, так нагадили, причём, всем без исключения. И своим и чужим. И под порог и сверху, вдобавок и косяки помазали. Например, академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв или как его называли лизоблюды правящих иуд - «совесть нации», напоследок кинул на редкость несправедливую и жестокую предъяву всем своим соотечественникам: «Пользовались электричеством при Советской власти - кайтесь! Не покаетесь - ступайте в ад!». Но попал туда сам. Люциферу всегда виднее, кого принимать.

Так в лептонной оболочке до конца всё же не состоявшихся грешников настоящие и псевдоакадемики пребывали тут, закольцованные на вечный повтор своих порой предельно глупых, а то и подлых измышлений о собственной родине и соотечественниках. На самом деле по ним, потенциальным предателям, безутешно, чуть ли не навзрыд плакал круг девятый, та самая, наивысшая мера адского наказания. Ибо согрешивший в душе ничем не отличается от настоящего преступника. Но до последнего круга, получается так, прокси-иуды не вполне дозрели, потому что реально особо преступных деяний как будто не совершали, а всё больше гавкали на родину из-за кустов и гадили не хуже англичанки. Поэтому по иронии послесмертия так и зависли гнилыми шмыгарями именно в «Лимбе», курортном предместье ада, промеж других на самом деле великих и значимых человеческих душ.

Зато из проносящихся мимо в глубину ада транзитных эшелонов изгаженных душ куда более отпадных грешников, подлецов, негодяев и отпетых преступников кого тут только не было замечено! И Гитлера уже не было, давно проскочил бесноватый, и Сталина с Лениным нисколько не было, и Ельцина с Горбачёвым, ни даже некоего пудака с неким Трампом. Но эти хотя бы не домотали свой срок на Земле и величина Возмездия им пока что не обрисовалась во всех деталях, они ещё могли как-то поправить себя дембельским аккордом, а те, предыдущие, давно отбывшие – куда же они все так поспешно пронеслись, будто за ними кто-то гнался?! Словно вихрем инфернальным, скопом затянуло их в зияющую прорву куда более страшного небытия, где поджидал их и Страшный суд и вечное забвение. Всех-всех мега-злодеев мира с необычайным, галопирующим ускорением в сотни G непрерывно волокло транзитом дальше и глубже по каскадно свивающимся кольцам-кругам неохватной преисподней мира куда-то вглубь, за магму. В давно предназначенные им круга и персональные ячейки жёстко предречённого Возмездия за все их неописуемо жуткие дела на Земле. Первый полустанок, то есть, круг первый, они проносились, даже не сбавляя хода, настолько им было не сюда и не к месту сходить. Но всё же бывали и такие пассажиры в преисподнюю, с конечной остановкой для них именно здесь, на заповедном берегу пограничного Стикса. Многие даже не понимали до конца, что с ними произошло и куда они на самом деле попали. Только что вели заседание кафедры или Учёного совета и вдруг нате вам. Наверно в какой-то цековский санаторий дружбы народов угодили. Впрочем, без особых лечебных процедур, а только с обязанностью скорбного душевного мотания по слишком знакомым переулкам давно и пошло пройденного, и поэтому, как во всяком элитном санатории, - покаянной колоноскопии каждое утро до завтрака.

Все именитые старожилы круга первого дружно сочувствовали относительно недавно прибывшим действительно великим философам Рене Декарту, Эвальду Ильенкову, Александру Зиновьеву и Жилю Делёзу. Декарту со смертью не повезло особенно, слишком гениальным оказался. У многих из умудрившихся плюс ко всему ещё и умереть мудрецов зачастую имелась одна и та же причина их попадания сюда. Почти ни один из них не умер без обязательного участия в его кончине пресловутых «дарительниц жизни». Без них в такой ситуации иногда оказывалось просто никуда. Именно с филигранных подач и пасов от нежной половины человечества все гении мира, порой не успев даже толком согрешить, чаще всего и прибывали сюда, на первый полустанок ада в полуразобранном виде. Поэтому их здесь щадят, даже колоноскопию не всегда назначают.

Именно так умер и основоположник философии Нового времени. Шведская королева Кристина сделала Рене Декарта своим наставником и придворным философом, так сказать, оказала великую честь. Повелела каждое утро в пять часов читать ей лекцию по философии. Вставать каждые сутки в четыре утра в ледяной ночи приполярной Швеции со льдами и медведями было для солнечного, привыкшего к животворному теплу француза по-настоящему смертной мукой. Так что свой ад он принялся отбывать задолго до реального, будучи ещё на поверхности Земли, впрочем, как и подавляющее большинство людей. Декарт был совой  и раньше любил по утрам нежиться в постели до самого полудня. Однако как дворянин ослушаться повелений королевы он никак не мог и поэтому всякий раз к пяти утра при свете одних лишь полярных сияний торопился в покои королевы. Неудивительно, что в 1650 году он и сгинул в расцвете своих 54 лет, много чего так и не написав, не досказав и не основав.

Подавляющее большинство старожилов первого круга очень сочувствовали Николаю Васильевичу Гоголю, великому русскому писателю попавшим сюда в результате творческого катаклизма, слишком далеко его заведшего. Отдыхая после создания своего знаменитого «Ревизора» в Италии, Николай Васильевич вдруг небывало проникся «Божественной комедией» Данте. Да так, что сам насмерть завис в вечной теме могущественного царства мёртвых душ и решил однажды сам войти туда, как это неоднократно проделывал Данте. Разумеется, всё закончилось для Гоголя катастрофой. В итоге войти он вошёл, но уже не вышел. Не то мёртвые затянули к себе, не то сам не захотел возвращаться, обнаружив лучшую замену своей любимой Италии. Как и её, разве можно субтропический Лимб сравнивать с заснеженной и во всех смыслах морозной родиной?!
В принципе, Николай Васильевич заранее был обречен с этим роковым своим предприятием - поиграть в мёртвые души. Во-первых, у него не имелось собственного поэта Вергилия, проводника по царству теней. В-вторых, у него не было злобного погонялы над душой в облике повсюду преследующего первосвященника. Однако Гоголя никто не сажал в затвор, изолируя его от прежней жизни. Из заложника власти, у которой писатель часто просил денег на жизнь, он неизбежно становился бы заложным кандидатом на тот свет. Но и этого не произошло. Писатель, по-прежнему оставаясь на свободе, но теперь с безнадёжно тронутой мёртвыми сущностями душой, всё-таки успел написать первый том «Мёртвых душ». Однако при создании второго слишком глубоко вошёл в опаснейшую тему, пока не залип в ней самым безнадёжным образом. Не исключено, что и  сам Люцифер чем-то неотразимым прельстил его помимо почти итальянского климата Лимба, да так, что бедолага Николай Васильевич напрочь завис в том ирреальном царстве, не найдя пути обратно к живому. Оставаясь внешне здоровым человеком, в душе он уже был тронут тленом. А ведь его замысел простирался на три тома «Мёртвых душ», осилить которые теперь представлялось маловероятным. К тому же, как водится, резко возбудилась церковь и засунула нос в его рукописи. А там второй том «Мёртвых душ»! Как было ей после прочтения не завопить: «Изыди!»?!

По наущению протоиерея отца Матфея,  как и многие священники считавшего литературное творчество бесовским делом, Гоголь полностью сжёг в камине второй том своих «Мёртвых душ», после чего, естественно, сразу умер, притом тоже как-то очень странно. Вокруг совершенно загадочной смерти выдающегося писателя до сих пор бытуют среди живых людей необыкновенно страшные легенды и россказни. Не то Николая Васильевича, почти вырвавшегося из цепких лап накликанных им мёртвых душ преисподней, не дожидаясь естественной агонии, закопали живым. После чего, очнувшись от забытья в кромешной мгле, он бился в глубоко придавленном землёю гробу, пытаясь преодолеть надвигающееся удушье и вырваться назад к воздуху. Не то мёртвые души неизвестных сущностей, в объятия которых он без знающего проводника загадочным и роковым образом попал, сотворили над ним своё чёрное дело. Словно в отместку за что-то не так написанное или сказанное про них. Всё-таки достали его из своего подпола. Вусмерть заморочили, да в итоге и похоронили лицом вниз, чтобы отныне целую вечность смотрел только на них, на тех, кто столь страшно и навсегда приворожил его к царству тьмы. Из всей полувыдуманной истории с Гоголем получалось так, что опаснее всего живым душам заниматься потусторонними делами в самодеятельном режиме. Сплошной кошмар при этом подстерегает на каждом шагу. Одно неверное движение - и можно попасть под влияние губительных мёртвых или выморочных душ. Они, как считают в народе, наиболее коварны именно у заложных покойников, до конца не принадлежащих ни тому свету, ни этому. Они бродят среди живых людей, и там и тут притворяются своими, втираются в доверие под маской служителей каких-либо культов, но чаще преданных поклонников. Единожды попав в их объятия, не выбраться конечно никогда.

Однако настоящим любимцем заточённых в первом круге исполинских корифеев человеческих истин являлся Пётр Афанасьевич Елисеев, с виду невзрачный старичок, самодеятельный философ-любитель, мозгострадалец, в одиночку на офицерской пенсии решивший заново пересоздать саму структуру всемирного естествознания, и не просто так, а путём критического осмысления и отвержения естествознания существующего. Он, как в своё время Аристотель, с чистого листа создал небывалую ботанику, зоологию, антропологию, сравнительную морфологию, анатомию и физиологию человека и животных, астрофизику, новую квантовую механику и т.д. и т.п. Его труд получился поистине необозримым. От такого размаха даже Аристотель, пусть и с некоторыми ошибками, но всё же некогда создававший классическую зоологию и психологию, от зависти долго не мог прийти в себя. Ни фига себе, чего творить стали! Даже у мухи все лапки сходу посчитали! Действительно шесть, кто бы мог подумать! Сам Папа Римский, в клиру понтифик Иоанн Павел второй, он же польский ненавистник России Кароль Войтыла, присылал пока что здравствующему Петру Афанасьевичу свой уважительный рескрипт, подчёркивающий всемирное значение новой космологии от самобытного чудака-мыслителя, решившего разом похерить все достижения двухтысячелетнего развития научной и философской человеческой мысли, свергнуть аристотелевские и предъявить свои, настоящие. Причём, написанные от руки, не на компьютере, то есть, формально в точности, как у Аристотеля. С собственноручными картинками, от которых плакали бы от зависти не один Фотошоп или алгоритмы искусственного разума, начиная с GPT.

Особенно возжелали задружиться с подполковником Петром Афанасьевичем Луций Анней Сенека-младший из первого века нашей эры и Анаксагор из века пятого до эры нашей, основоположник Афинской философской школы, из которой вышли и Сократ со своим родовспомогательным триггером современной цивилизации от мамы-акушерки, и Платон и сам Аристотель. С той дружбой Анаксагору повезло больше остальных, потому что неуёмному русскому космисту Петру Афанасьевичу чрезвычайно нравился давний ответ древнего философа на извечный вопрос бытия: «Для чего лучше жить, чем не жить?!». Двадцать шесть столетий тому назад Анаксагор так и сказал, напрямки, нисколько не таясь, вполне в духе русского военного пенсионера: «А для того, чтобы созерцать небо и устройство космоса!». Вот так и никак иначе!
С первых минут знакомства они стали неразлей-вода друзьями, вечно поддевали друга фразами навроде той, которая до сих пор красуется на гербе древнего русского города Елец, на котором изображено Белое поле и Красный олень под Зелёной елью. Она до сих пор ставит в тупик любого когда-либо жившего мирового философа, хоть западного, хоть восточной инфлуэнции: «То, что понятно само собой - само по себе непонятно!». И что?! Да ни один ноумен не въедет в закодированную бесконечную глубину этого русского феномена дальше десятого знака от запятой, а трансцендентальная апперцепция непременно задымится и свалится бездыханной в канаву. До таких глубин даже квантовая механика не смогла доехать, однако скромные граждане Ельца до сих пор так и не знают, что однажды ближе всех в истории цивилизации подходили к вечно ускользающей Абсолютной Истине бытия, а затем как-то так взяли да и позабыли об этом своём умственном подвиге. Истина безусловно воспользовалась этим и по-женски быстро слиняла, а потом и вовсе ускользнула обратно в замерзающую прорубь, откуда её видимо совершенно случайно вытянули русские мужики, польстившись неизвестно на что.

А если взять и добить: «Хруст сухарика оглушил меня!», так тут вообще распахиваются маракотовы хляби всяческих непризнанных смыслов и их ещё более заблудившихся оттенков. Хоть сразу давай задний ход из лежбища таких философов и кричи: «О-о, нет-нет! Я пошутил! Мне не сюда!».


Кроме подполковника русской философии великий стоик Луций Анней Сенека младший удовольствовался и дружбой с другим русским гением по имени Юрий Николаевич Соколов, в околонаучных кругах имевшим уважительное прозвище «цикл-фюрер», также русским космистом, кандидатом химических наук, однажды влёгкую защитившим в Москве сразу докторскую философскую диссертацию по неким циклам, как основам мироздания. Во время заседаний Учёного Совета, а потом и ВАКа, на возмущенные восклицания особо грамотных академиков, что эту теорию создал некий товарищ Гераклит целых двадцать пять веков назад, Юрий Николаевич невозмутимо отвечал: «Так и что?! До сих пор работает же?! Значит я прав! Всё по-прежнему течёт и изменяется. С каких это пор стало как-то иначе? В одну и ту же реку, как и во времена Гераклита, разве можно войти дважды?! Президент же разрешает?! Или у вас остаются какие-то сомнения на этот счёт?! Или вы не до конца против?! Да и где теперь тот ваш Гераклит, его наверняка немцы давно расстреляли?!».

Как и положено кондиционно доморощенному гению, закончил свои земные дни Юрий Николаевич вполне печально. На самой грани долгожданного всемирного признания, когда он начал было созывать по-настоящему международные симпозиумы по новой диалектике и нетрадиционным взглядам на циклы в любимой химии, физике, а также биологии с палеонтологией. Они так и назывались, как его незабвенная докторская, некогда вслед за Гераклитом посрамившая и затмившая новейшие учёные умы из самого ВАКа: «Циклы, как основа мироздания», ни больше и не меньше. Правда, в мягкой серенькой обложке. И ведь ехали к нему на эти конференции, симпозиумы и коллоквиумы, да как! Валили! Из Индии с Таиландом гуртами приезжали к новоявленному белому гуру мыслители из всего развивающегося мира. Про Восточный Тимор или великий Бангладеш отдельно молчать нужно. Себя  Юрий Николаевич к тому времени также стал называть «цикл-фюрером», всегда загадочно улыбался при этом, а потом самокритично добавлял: «Но некоторые завистники переиначивают и на «цикл-фраер». Но это сути дела не меняет. Реальную цену я себе в любом случае знаю». Столь ироничная рефлексия лишь добавляла необходимой загадочности и даже креативного мистицизма, что довольно завораживает любые восточные сердца, какими бы они ни считались учёными. Сенека соседям по кругу первому даже приводил жизненный подвиг Юрия Николаевича в качестве примера, достойного всяческого подражания, вспоминая, как он сам предвосхищал его в прижизненных «Нравственных письмах к Луцилию»: «Сам на себя гляди, сам себя хвали!», «Моё мужество не меньше, даже если я ухожу в никуда». Сам необразованный Христос до столь глубокого понимания сути жизненного подвига человека конечно никогда не доходил, хотя и был современником Луция Аннея. Зато у Христа подобралась чрезвычайно мощная команда умнейших промоутеров-апостолов из этнофилософии, которые дружно и раскрутили шефа до уровня звезды первой величины. При этом почти все они миновали круги возмездий и чистилищ, грозящие любым бродячим проповедникам, после чего по блату сразу попали в приёмную бога, вдобавок на самую первую диспозицию, справа, как войдёшь, у печки. Угодив прямиком в центр основной мишени мира.

Скончался Юрий Николаевич, как и положено, от быта, который последовательно заел его как вошь собаку. От заданий, которые ему непрерывно обозначала кавказская жена и жестко требовала их исполнения. Бывало, бредёт бедный зациклившийся и затюканный бытом фюрер по заснеженным улицам родного града стольного с увесистыми сумками всяких каш и суповых наборов и на вопросы встречной профессуры что же он интересненькое несёт, кому и для чего так много, отвечает, застенчиво щурясь сквозь стеклышки очков пронзительным как у рейхсканцлера взглядом: «Вот не поверите, господа: как волки жрут! Ей богу, как волки! Я просто падаю с ними!». Прокормить быстро растущих четверых сыновей, которых ему успела нарожать любимая восточная женщина, опрометчиво взятая в супруги, он к этому времени никак не мог, ни околонаучное фраерство, ни побочное на шабашках фюрерство не помогали. Выдыхался новоиспечённый научный корифей конкретно и никакой цикл помочь ему был не в состоянии, даже круговорот мнений и веществ в природе. Ни стационарной профессорской зарплаты, ни симпозиумных отчислений, ни даже грантов - всего и очень давно не хватало! А восточные домашние его непрерывно кушали, мели всё подряд, но желательно повкуснее и побольше. Восторженные же поклонники из Шри-Ланки и Восточного Тимора, ничего кроме воплей восхищения и немножечко бананов, презентовать любимому цикл-фюреру никак не могли. Да как-то и не принято даже на таких международных симпозиумах обмениваться мешками с перловой крупой или просто дарить их пусть и успешно выступившему маститому лектору с высокой учёной степенью.

Попавшему на тот свет Юрию Николаевичу частенько приходила на ум и там крутилась несколько искажённая персеверация его защиты докторской, по той самой тематике, некритически заимствованной у самого Гераклита из Эфеса. Будто бы на него напала стая не то адских церберов, не то родимых бродячих или гончих псов, не пойми откуда взявшихся. Зверюги всё время пытались выхватить у него из рук авоську с докторской по пятьсот двадцать за килограмм. Еле успевал защитить колбасу , отмахаться от вездесущих псов-оппонентов. На Учёном Совете всё же гораздо легче получалось отбиваться. Пришлось опять же вспомнить все эти свои мытарства и понять, что в сущности картина защиты любой докторской повсюду получалась одна и та же. Одни алчные и завистливые зверюги вокруг. Так стоило ли тогда огород городить, только жизнь себе испортил с этим диссером?!


Она как-то не сразу заладилась. Дружба между собой у непризнанных гениев современности, той самой, далеко пока что не отползшей от роковой перемены перемен, Петра Афанасьевича Елисеева и Юрий Николаевича Соколова. Подполковник военной юстиции в отставке Пётр Афанасьевич, даже задумал было написать рапорт самому Гераклиту из Эфеса о том, что его высокочтимую идею о диалектической сути жизни, в которой, оказывается, в одну и ту же реку никак нельзя войти дважды – самым нахальным образом стащили, вдобавок присвоив от начала и до конца. Но потом Анаксагор отговорил Петра Афанасьевича от доноса на Соколова, сказав, что это нарушает научную этику, похоже на кляузу и вообще опасно, потому что Гераклит и при жизни считался невероятным сутяжником, а теперь скорее всего на расправу к самому Люциферу потащит, потому что авторитетом и у него пользовался немереным. В круге первом преисподнего ускорителя всех времён и народов именно Гераклит всех мыслителей и грамотеев из немецкой классической философии поставил на цугундер, а не они его. Понятно теперь, почему да отчего он вынес такой вердикт всему сущему на Земле: «Смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают!». Ясно, с кого списывал! С философской же тусовки, с заседания кафедры, с творческой летучки у ректора. Чем не преисподняя?! Классический её эталон повсеместен и потому всем известен – пауки в банке. Последний выживший как раз и защищает докторскую от всех собак. Как сказал бы по этому поводу Протагор, вместе с Фалесом основавший саму философию, мать всех наук - «Всё действительное разумно и наоборот».

Помирились и подружились подполковник русской философии и «цикл-фюрер» на широко известном в их старожитейские времена колхозно-философском стёбе. Его они потом частенько исполняли при периодических встречах на берегу Стикса и потом хохотали под недоумённые и ничего не понимающие взгляды всяких там приблудных Аристотелей, Платонов или Сократов. Древним гениям столь глубокие философско-герменевтические глубины постичь было явно не под силу. Не там родились и не там сгодились. Но всё равно было занятно посмотреть и послушать.
Начинал обычно Пётр Афанасьевич, выдавая себя за строгого, с военной выправкой лектора общества «Знание», приехавшего с лекцией в туманный колхоз «Заветы Ильича». Говорил так: «С точки зрения логической градации мы не можем отрицать иллюзию парадоксальности, так как жизнь аллегорична, полна субординаций и каждый индивидуум защищает свою тенденцию. А вы как считаете, товарищи колхозники?!».

Юрий Николаевич вставал с места в образе задумчивого селянина в маленьких кругленьких очках доморощенного цикл-фюрера, стряхивал воображаемый навоз с воображаемого валенка и степенно отвечал: «Так-то оно так, потому как не может того быть, кабы не было бы никак. И не потому, что оно вообще, а потому что когда оно что, тогда оно и пожалуйста». Это у них считалось как пароль или тест на опознание «свой-чужой». Потом, отсмеявшись, могли между собой потолковать и по поводу «принципа неопределённости» Вернера Гейзенберга, гласившего о том, что чем точнее о чём-то высказываешься, тем менее точно можешь что-нибудь сказать о другом. Поэтому всегда надо вот так, чтобы никто не понял, не то уважать перестанут.

Таким образом, как на неё ни погляди, но жизнь любых настоящих философов ни вверху, ни где-то там глубоко внизу, нигде и никогда не бывает скучной или, к примеру, бессодержательной. Тем более в аду, в наиболее располагающей для этого его части. На бережку его главной реки Стикса, по ту сторону от стихии бытия, философически плещущей себе обо всём, что ни смоется с души пересекающей её вплавь сущности.

В любом заповеднике ада, но особенно в самом лёгком курортно-санаторном круге первом, кого ни возьми за жабры или хотя бы за тестикулы, основной сутью наказания всегда является непрерывное повторение всего того, чем они занимались всю свою жизнь за левым, куда более крутым берегом Стикса. Изматывающее повторение любой жизни, даже самой успешной, бесконечное тыканье носом в одно и то же давно изжитое, о котором так бы хотелось позабыть, да надзирающие демоны не дают - что может быть страшнее?! Новомученики ада обрекаются вечно повторять, заезживать давно надоевшие, сравнительно безобидные навыки и способы своих давно минувших «эпохальных свершений», но также и провалов. Вновь и вновь выпадали и выпадают на их долю бесконечно расходящиеся круги не только потрясающих деяний, некогда обеспечивших им в бывшей жизни потрясающие успехи и достижения, но и более чем неприглядные, а то и совершенно постыдные дела и делишки, которые после их смерти стыдливо замалчивать приходилось уже всей человеческой культуре. А их опять тыкают и тыкают носом в своё собственное дерьмо, о котором давно хотелось позабыть как страшный сон. Действительно, страшнее наказания не придумать.
Таким и было их возмездие, которого не избегают даже великие гении мира. Так был в частности наказан своим грехом, отражённым во многих фресках внутри культовых сооружений мира, даже сам великий Аристотель. При его жизни не проходило и дня, чтобы этот мудрец как-нибудь не умудрился, отчего вблизи он сразу становился тем, кем был от природы - блеклым, невыразительным и отталкивающе мелким, с бегающими поросячьими глазками. Почти целиком сводимым к ничтожному своему греху, словно бы заслонившему своей громадной и глупой тенью все его великие деяния.

Аристотель это как-то сразу понял и мгновенно сник, особенно когда увидел, кто именно сходит к нему на противоположный, дальний берег Стикса, кого ему словно бы в наказание на повтор измотавшего его порока прислали. Естественно, новую гетеру, которая и станет теперь на нём кататься вечность, исполнять её приговор. Как простой смертный, упавший откуда-то сверху, великий гений античности обречён был и на том свете вновь и вновь повторять свой постыдный грех с хохочущей гетерой. Бесконечно заниматься этим стыдом, ползать под ним и маяться-маяться-маяться! Впрочем, как и его знаменитый сосед по кругу великий гений Фёдор Михайлович Достоевский, опрометчиво написавший в своём дневнике почти аналогичное: «Девочки ныне похорошели донельзя! Но каких стали стоить бешеных денег?!». Ох, уж эти девочки! И чего они о себе возомнили?! Вот как было с этим не согласиться и многим другим гениям человечества, в душе слишком хорошо понимавшим товарищей по несчастью, то есть, по судьбе, и Достоевского и Аристотеля?! Но в отличие от последних они на этот счёт почти всегда держали язык за зубами. Да и с девочками своими не слишком высовывались на всенародное обозрение.