Взгляд на тысячу ярдов

Слоновая трава стояла стеной — выше человеческого роста, гуще всякой ограды. Она резала руки, как нож, и заслоняла небо. Оттого казалось, что неба нет вовсе, а есть только эта зелёная глухота и чьё-то чужое дыхание поблизости.

Они шли давно, — сколько именно, никто уже не считал. Жара была не та, что сушит, а та, что давит, будто кладут на плечи мокрое одеяло. Пот не капал — стекал, щипал глаза. Кто-то крикнул: «На двенадцать!» — и в тот же миг крик оборвался, растворившись в сухом треске.

Потом всё сделалось близким и тесным. Трава зашевелилась, словно живая. Его толкнули, он споткнулся, упал. Чужое тело навалилось сверху — горячее, пахнущее землёй и потом. Он не видел лица, только ощущал тяжесть и короткое, частое дыхание. Мысли не было — была необходимость. Он ударил ножом, как отмахиваются от осиного роя, — не глядя, чтобы стало легче дышать.

Стало.

Тишина пришла вдруг — мягкая, почти ласковая. Бой ушёл в сторону, как гроза, оставив после себя приглушённый гул. Он поднялся на колени и раздвинул траву.

На земле лежал мальчик. В тёмной, промокшей одежде, в большой плетёной шляпе, нелепо съехавшей на ухо. Лицо его было странно искажено — так дети иногда корчат рожицы, желая напугать или рассмешить.

В маленькой руке была зажата граната. Чеку из неё он так и не успел выдернуть.

Рядовой долго смотрел. Он понимал: если бы замешкался, если бы промедлил на одно мгновение, — всё было бы иначе. Так говорят и так считают. Это легко объяснить. Но объяснение не помогало.

Он сел прямо на землю. Винтовка скользнула в траву. Ему показалось, что стало темнее, хотя солнце стояло высоко. Он не чувствовал ни страха, ни облегчения — только пустоту, будто в груди вынули что-то нужное и забыли вернуть.

Кто-то пробежал мимо, задел его плечом, крикнул что-то — он не разобрал. Перед ним всё ещё лежал мальчик, и трава тихо покачивалась, как если бы ничего не случилось.

Потом его подняли. Он пошёл вместе со всеми. Он отвечал, когда спрашивали. Делал то, что велели.

Только глаза его остались там, в этой траве. С тех пор в них поселилось расстояние — не до горизонта, которого не было видно, а дальше. И когда на него смотрели, казалось, что он всматривается не в человека, а во что-то, что уже однажды увидел и чему не нашёл объяснения.