Любочка

Несколько жёлтых фотографий и папина самодельная записная книжечка — в китайском стиле, с рельефным позолоченным драконом на обложке. В корешке — карандашик.
Папа был, не побоюсь сказать, талантливым мастером-самоучкой и страстно любил всё украшать, декорировать, доводить до красоты.

Это моя первая, детская жизнь. Вернее, всё то, что от неё можно сегодня подержать в руках. Остальное — зыбкий туман воспоминаний.

На страничках — ниточки бисерных букв: расписания электричек, названия лекарств, телефоны, имена давно забытых знакомых.
И вдруг за ними, из небытия, потянулся клубок детских ощущений. Я не удержался и вдохнул запах раскрытых страниц — уловил если не сам аромат, то его след. Запах дома моего детства.
--  --  --

По блеклым вишнёвым с золотом обоям нашей коммуналки ползёт солнечный зайчик. Отскочив от стекла овальной рамки, он бьёт мне в глаз.
Из рамки, сквозь пенсне, смотрит бабушка. Она в шляпе. Она — дама.

Любовь Николаевна — «из бывших», как и папочка, воспитанный ещё при царе-батюшке. Во всяком случае, он никогда не упускал случая поцеловать руку приятной женщине, а те словно каменели, не зная, как себя вести. В советские времена с такой манерой не сталкивались.

И вот среди рукописных адресов — телефон нашей далёкой родственницы, у которой я когда-то, в детстве, бывал с родителями.
Прошло лет пятьдесят? Телефон манил. Позвонить?

— Алло… — старческий голос.
— Здравствуйте. Анна Сергеевна? Это Раффе. Володя Раффе. Может быть, помните? Я сын Евгения Владимировича.
— Ну как же, конечно помню. Я, признаться, давно потеряла ваши следы.

Мы кратко обменялись новостями за полвека. Я спросил про бабушку.

— Про Любочку, что ли? — переспросила старушка.

Вот это номер! Для меня — бабушка, почти доисторическая эпоха, «при царском режиме». А для неё — просто Любочка.

Любочка, дочь священника Соколова, лёгкого характера (не поведения!), в отличие от серьёзной старшей сестры Антонины, была, как сказали бы теперь, музыкальным работником. Окончила консерваторию по классу фортепиано и имела сословный статус «свободный художник». Был такой.

И случилась у неё любовь со студентом Московского Императорского Технического Училища — нынешнего МВТУ имени Н. Э. Баумана — Абади Рофе.

Абади Исаакович, караим, пошёл наперекор семье, чтобы взять в жёны красотку Любочку. Крестился в православие, получил имя Владимир Константинович. И я своим именем обязан ему.

В декабре 1896 года родилась их первенец — дочь Тамара. Ради этого брака в июне того же года Абади крестился и венчался — о чём я читаю в метрической книге.
А в 1898-м Любочка родила здорового, крепкого мальчика — Женю.

Она с тихой ласковой улыбкой кормила новорождённого грудью, а папа Володя целовал малышу пяточки.
За окном щебетали птицы. Летние дожди, радуги, утренние туманы были тому свидетелями.

Случилось это 26 июля 1898 года в дачном подмосковном местечке Обираловка — нынешнем городе Железнодорожный, где Лев Николаевич Толстой, безжалостно  уложил на рельсы непутевую красотку Анну.

А мальчик Женя вырос и стал моим папой.
Когда дети подросли, родители замирились с роднёй и повезли внуков в пыльный Елисаветград к дедушке — небогатому табачному фабриканту.

Дедушка Исаак запомнился абсолютной лысиной. Он сидел в саду, в белой беседке, на цветных подушках и время от времени пускал на лысину из сифона шипящую струю.
Когда облысею — обязательно попробую. Наверное, от лопающихся пузырьков получается особый «кайф».

Жили неплохо — на Мокотовской, 16, в Варшаве. Владимир Константинович, коллежский советник и кавалер ордена Святого Станислава III степени, преподавал сельхозтехнику в политехническом институте и ездил в Европу на стажировки — по веялкам и сеялкам.

И всё бы ничего, но в 1907 году он внезапно умирает. Любочка с двумя детьми остаётся без средств.

Что делать? Уроками музыки достойно не проживёшь. И с неумолимой определённостью встал вопрос нового замужества.
Ей всего 32 года — по нынешним меркам совсем немного. Пикантна, недурна собой, да и пианино — тоже аргумент.

Детей отправили в частный варшавский пансион в Старом Мясте. Папа до смерти не забыл этого потрясения.

Появился отчим — санитарный врач одного из московских околотков. Санитарный врач в то время бедствовать не мог по определению. На Рождество гостиная ломилась от подношений купцов и торговцев.

Вот пожелтевшая тетрадка в дореволюционную клеточку — вытянутую, прямоугольную.
Это дневник. Папочка жалуется на старшую сестру Тамару: поссорились — и мама не взяла их на скачки. Тамара завидовала: некий Карл Иванович подарил ему на Рождество пять рублей, а ей — только три.

На эти деньги можно было купить набор для гальванирования «всего чего хочешь» или даже микроскоп. Деньги для ребёнка большие. Уже тогда отец любил мастерить.

Была эта жизнь в доходном доме на Мясницкой, возле знаменитого «китайского» чайного магазина.

Стою, смотрю на этот дом. Машины, прохожие. Жена молча стоит рядом. Покорно ждёт.
Боже, ведь всё это было. И никто, кроме меня, уже не помнит их живыми, настоящими.

Маленький Женя ходил отсюда на Чистые пруды в гимназию с водопроводом из свинцовых труб, которые во время революции гимназисты срезали и продали.

Грянула германская война. Жизнь вздрогнула, замерла и покатилась под треск орудийных колёс и стук сапог по брусчатке — к чёртовой матери.
Из войны вышла Февральская революция, а за ней — Октябрьский переворот.
Папа с приятелями-гимназистами бегал на Никольскую смотреть юнкеров, охранявших Кремль.

— Часовые ходили снаружи, — вспоминал он, — с папиросами во рту. Охраняли Никольские ворота, пока революционеры не подкатили пушку и не ударили по ним от Торговых рядов — нынешнего ГУМ.

Этот залп на Никольской улице, а вовсе не «Авроры», обрушил для Любочки и её детей прежнюю Жизнь, Империю и Эпоху.

А дальше всё пошло с чистого листа — который, наверное, постараюсь восстановить уже я, их потомок.