После

ПОСЛЕ
(повесть)



Тем, кто выбрал помнить,
Когда было проще забыть.
Здесь нет спасения.
Только чистая, холодная правда тех,
Кто остался после.

Пролог.

Двадцатое декабря, две тысячи двенадцатого года. Восемь часов вечера.
Снег падал крупными хлопьями — неторопливо, будто у него была вечность. Оседал на ветках вековых кедров, на крышах домиков, на узкой грунтовой дороге, ведущей к базе отдыха «У Значимой». Лес молчал — той глубокой, древней тишиной, какая бывает лишь в сибирской глуши, где до ближайшего крупного города тысячи километров, а до ближайшего человека — ещё дальше.
База стояла на границе тайги и подтаёжной зоны, у подножия Чудогор — величественной горной системы, что поднималась за лесом белой стеной. В трехстах метрах - река Значимая. Пять небольших домиков – каждый на одного-двоих человек – стояли полукругом у опушки. Окна светились уютно, по-домашнему. В центре возвышался двухэтажный коттедж администрации: первый этаж — кухня, общая комната с камином, кладовая; второй — жилые комнаты. Из трубы шёл дым — ровный белый столб, растворяющийся где-то над кронами кедров. Пахло дровами, снегом. И ещё чем-то неуловимым — зимним покоем. Предновогодним ожиданием. Тем самым, когда кажется, что вот-вот что-то изменится. Но пока ничего не менялось. Пока был только снег, свет в окнах и безмолвие леса.

Коттедж администрации. 20:15.
На кухне пахло кофе и чем-то домашним — пирогами, корицей. Мстислава стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Пшеничные волосы собраны в хвост, свитер простой, движения размеренные. Она готовила ужин для гостей — трое уже должны были приехать с минуты на минуту, четвёртый задерживался.
Саша. Мстислава вытерла руки и набрала номер, прислушиваясь к гудкам.
— Мстиша, — раздался голос в трубке. Родной, тёплый, торопливый. — Слушай, форс-мажор, мелкая. Буду позже, не жди к ужину.
—Что случилось?
— Да ерунда, — брат нервно засмеялся. — Машина сдохла на трассе. Разбираюсь. Всё нормуль, мои пацаны уже выехали на подмогу. Целую, мелкая, люблю тебя. Скоро обнимемся.
Мстислава снова посмотрела в окно. Снег продолжал падать. Тихо. Мирно.
Дверь из подсобки открылась, впустив запах Дарьи. Она остановилась у порога кухни, на ходу застёгивая куртку, которая была ей явно велика в плечах, отчего её фигура казалась угловатой, почти подростковой. Тряхнула головой, и тяжёлая копна тёмных волос рассыпалась по плечам.
— Мстиша, я пошла. Все проверила: в четвёртом домике пыль протёрла, во втором — бельё заменила, — она говорила негромко, певуче, как человек, на котором держится весь невидимый быт.
Она замялась на секунду, коснувшись пальцами дверного косяка. Её взгляд невольно метнулся в сторону окна, туда, где на крыльце курил Дмитрий. В этом секундном движении глаз было больше боли и выдержки, чем в любом признании. Всего мгновение: задержка дыхания, едва заметное напряжение в плечах. Потом — снова ровность.
— Беги уже, Даш. До остановки час ходу. Автобус ждать не будет, — заботливо заметила Мстислава.
Дарья кивнула, натянула шапку почти до бровей, скрывая черты лица, которые могли бы сделать её королевой любого вечера. Она вышла, оставив после себя лишь запах дешёвого мыла и ощущение надёжности, которое замечают только тогда, когда оно исчезает.

Дорога к базе. 20:20.
Артём вёл машину медленно — не из осторожности, а потому, что грунтовка превратилась в стиральную доску. Каждая колдобина отзывалась в позвоночнике, и он уже пожалел, что не взял внедорожник покойного отца тайком от матери. А мать бы спросила: «Куда? С кем? Зачем?». Оправдываться не хотелось.
Фары выхватывали из темноты стволы елей, снег, иногда — чьи-то следы. Артём включил радио, покрутил колесико — треск, помехи — выключил. Ладно. Тишина так тишина.
Он ехал уже больше часа. Выехал из Чудогорска в семь вечера, сразу после того, как запихнул в рюкзак все самое нужное: свитер, носки, блокнот, ноутбук (на всякий случай), бутылку водки (не на всякий, а точно). Письмо об увольнении он оставил на столе — лицом вниз, чтобы не видеть печать ДГиА. Три года отработал техником-конструктором. Три года разрабатывал планы, согласовывал, правил ошибки других и вот — «спасибо за труд, до свидания». Ну и ладно, честно говоря.
Он не злился. Просто... завис. Как комп, когда открыто слишком много вкладок. Мозг тормозил, мысли путались, и хотелось нажать кнопку «перезагрузка». Вот он и нажал — купил путёвку на базу отдыха, в лес, в глушь,к чёрту на рога.
Конец света. Отличный повод. Артём усмехнулся. Календарь майя, апокалипсис, вся эта истерия в интернете — полная чушь, конечно. Но красивая. Романтичная даже. Встретить полночь в лесу, с бутылкой, и представить, что мир действительно кончается. А потом проснуться утром и начать заново. Или не начать. Посмотрим.
Молодость, впрочем, брала своё. Пока он ехал, в голове уже крутились строчки — не для издания, не для работы, для себя:

Снег на ветках сосен. Тишина.
Майя обещали — будет тишина.
Только вот какая? Та, что до конца?
Или та, с которой можно начинать?

Он фыркнул. Хреновый слог. Хреновая рифма. Но ладно, подкрутим.
Фары выхватили поворот, и Артём притормозил. Впереди — деревянный указатель, припорошенный снегом: «База отдыха «У Значимой». 500 м».
— Ну вот, — сказал он вслух. — Приехал. Здравствуй, конец света.

База. 20:30.
Артём припарковался у одного из домиков — второго, если считать слева — и заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу, плотная, почти осязаемая. Он посидел ещё минуту, глядя на огоньки в окнах коттеджа. Уютно. Тихо. Хорошо.
Ладно. Пошел знакомиться с цивилизацией. Вылез из машины — и холод врезал по лицу пощёчиной. Артём поёжился, нырнул обратно за рюкзаком. Обернулся — и замер.
Рядом парковался автомобиль такси — жёлтая «десятка» с ржавыми порогами. Из него выбрался мужчина — высокий, широкоплечий, в кожаной куртке, с сумкой на плече. Расплатился с водителем, обернулся. Их взгляды встретились. Мужик усмехнулся — самоуверенно, будто уже всё про Артёма понял.
—Тоже на конец света?
—Тип того, — кивнул Артём.
— Лев.
— Артём.
Рукопожатие крепкое. Артём почувствовал, как ладонь сдавило, и поспешно отпустил. Лев ухмыльнулся:
— Холодно тут, мать его. Пошли внутрь, что ли?
— Да, давай.
Артём двинулся к коттеджу, Лев — рядом. Шли молча. Артём чувствовал на себе взгляд — оценивающий, изучающий. Неловко. Хотелось что-то сказать, но не знал что. Обычно в компании он легко болтал, шутил, но один на один с незнакомцем... ступор.
Дверь коттеджа распахнулась, и на крыльцо вышел ещё один мужчина — в рабочих джинсах, фланелевой рубашке. Лицо спокойное, но взгляд тяжёлый.
— Добрый вечер, — сказал он ровно. — Лев? Артём?
— Да,— кивнул Артём.
— Дмитрий. Работаю здесь. Проходите, хозяйка ждет.
Артём шагнул на крыльцо, потом внутрь — и его окутало тепло. Запахло дровами, кофе, пирогами. Прихожая небольшая, деревянные стены, вешалки. Уютно.
— Вещи оставьте пока здесь, — сказал Дмитрий. — Потом покажу домики.
Артём поставил рюкзак у стены. Лев бросил сумку рядом, огляделся:
— А где хозяйка?
—На кухне.
Лев кивнул и направился к дивану. Артём посмотрел ему вслед, потом на Дмитрия:
— Я прогуляюсь пока. Воздухом подышу.
Дмитрий кивнул: — Не уходите далеко. Ужин через полчаса.
— Хорошо.
Артём вышел на крыльцо. Холод снова обжег лицо, но он не поморщился — наоборот, вдохнул полной грудью. Свежо. Чисто. Хорошо.
Он спустился с крыльца и пошел к лесу. Напиться успею. Сначала — красоту посмотрю.

Коттедж. 20:45.
Лев стоял на крыльце своего домика — четвёртого по счету — курил и смотрел, как снег валит крупными хлопьями, глуша все вокруг. База маленькая: пять аккуратных домиков для гостей, разбросанных полукругом, в центре — двухэтажный административный коттедж, где живут работники базы — Дмитрий и Дарья. Чуть подальше притулились хозяйственные постройки, ещё дальше - небольшая котельная. До реки Значимой метров триста через лес, дальше — Чудогоры поднимаются стеной. Тихо, красиво, п****ц как романтично. Идеальное место, чтобы встретить конец света с бабой, которая будет стонать ему в ухо, пока майя всех имеют.
Телефон поймал слабую сеть и завибрировал. Ленка.
— Лёванька, не сердись, — начала она сразу, без приветствия. — Не выйдет. Мама с папой неожиданно нагрянули, семейные посиделки...
В фоне — звон стекла, мужской мат. Лев усмехнулся.
— Конечно, детка. Целуй маму в ж***, — сказал он ласково и сбросил. Выключил телефон и сунул в карман. Стояк, который он мысленно распаковывал для этой ночи, сдулся мгновенно, как проколотый шарик. Злость ударила в голову горячей волной.
Опять. Опять он повёлся, как последний лох. Лев сплюнул в снег, затушил окурок о перила так, что аж металл зашипел. Искры разлетелись в темноту. Снег хрустел под ботинками злобно, будто сам злился за него. Он шел к центральному коттеджу быстро, плечи напряжены, кулаки сжаты. Внутри — жар камина, запах дров, кофе и того самого женского парфюма. Дорогого. Едва уловимого.
Лев стряхнул снег с куртки, захлопнул дверь сильнее, чем нужно. Облом? Плевать. Вариант получше уже здесь. И, судя по звукам, не спит. А Лена пусть захлебнется своим семейным шампанским.
Лёванька, б**ть.
Она не подняла голову сразу. Дописала строчку, закрыла амбарную книгу, только потом посмотрела. Карие глаза — спокойные, как река подо льдом. Ни улыбки, ни приветствия. Просто взгляд. Прямой. Долгий.
Лев подошел ближе, облокотился о стойку. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой обычно трусы стыдливо сползают сами.
— Добрый вечер, хозяйка. Лев, домик четыре. Приехал конец света встречать...
— Кофе?, — перебила она ровно. Ни прищура, ни улыбки. Просто смотрит. Будто он мебель.
— Кофе можно. А можно и поговорить. Сегодня же особый день. Майя, апокалипсис, всё такое. Вы одна его встречаете?
Она повернулась к кофемашине, нажала кнопку. Кофе зашипел. Лев ждал хоть чего-то — взгляда, движения ресниц, вздоха. Ничего. Глухая стена. Он наклонился ближе, понизил голос.
— Слушайте, Мстислава... Красивое имя, кстати. Я не просто так приехал. Хотел расслабиться, выпить в интеллигентной компании, смотреть в очаровательные глаза собеседницы, пока мир рушится. А вы тут одна,красивая, в глуши. Грех это.
Она поставила кружку перед ним.
—Ваш кофе, Лев.
Ни злости, ни интереса. Ноль. Лев даже не мог понять, слышит ли она вообще, что он говорит, или просто исполняет ритуал гостеприимства. Это его выбило. Обычно он считывал баб как открытую книгу — микровыражения, зрачки, дыхание. А тут — пустота. Он взял чашку, сделал глоток. Горячо, крепко.
— А ночью? Когда гости разойдутся по домикам бояться астероида? Тоже дела?
Вот тут дверь из внутренних помещений открылась. Дмитрий. Вышел бесшумно. Остановился в пяти шагах за её спиной. Руки в карманах, плечи расправлены. Зелёные глаза изучают его, Льва. Взгляд холодный, тяжёлый. Лев повернулся к нему медленно. Улыбка осталась, но стала другой.
— О, подкрепление пришло. Или так, воздух нюхаешь? — сказал он негромко.
Дмитрий не ответил. Не моргнул. Просто стоял и смотрел. Дистанция идеальная — бросок, и он уже у горла. Лев это почувствовал сразу. Воздух в комнате стал густым, как перед грозой. Ни слова, ни движения. Только взгляды: Льва — с вызовом, Дмитрия — с предупреждением.
Мстислава повернулась. Посмотрела сначала на Дмитрия, потом — на Льва. Вздохнула коротко, почти незаметно.
— Дима. Дрова в каминную. Сейчас, — сказала спокойно, но в голосе металл.
Он задержал взгляд на Льве ещё секунду. Потом кивнул ей — едва заметно — и вышел через боковую дверь. Лев выдохнул сквозь зубы и посмотрел на Мстиславу.
—Серьёзный парень. Даже молчит доходчиво.
Она развернулась к нему:
— Думать забудь.
Потом повернулась и пошла вверх по лестнице. Ни бёдрами не качнула специально, ни взгляда не обронила. Лев остался стоять с пустой чашкой и с ощущением, что только что врезался лбом в стену.
Б**ть. Интересный экземпляр.

Лес. 21:00.
Артём шел между сосен, утопая в снегу по щиколотку. Пахло смолой и холодом. Тихо. Он остановился у большой сосны, прислонился к стволу. Достал из кармана куртки фляжку — маленькую, плоскую. Отвинтил крышку. Сделал глоток. Водка обожгла горло. Тепло разлилось по пищеводу до желудка. Вот так. Лучше.
Он закрыл глаза, прислушался. Безмолвие. Лес дышал — медленно, ровно, будто спал. Завтра ничего не изменится. Послезавтра тоже. И через месяц. Я так и буду стоять у этой сосны, с пустой флягой и пустой головой. Он сделал ещё глоток. Конец света. Хорошая штука. Артём вздохнул, убрал фляжку в карман и двинулся обратно к базе.

Коттедж. 21:30.
Все четверо сидели за длинным столом в общей комнате. Камин потрескивал. На столе дымился ужин — суп, пироги, чай. Мстислава сидела во главе стола. Дмитрий ближе к камину, подбрасывал дрова. Лев развалился на стуле, улыбался, но взгляд был настороженным. Артём сидел с краю, держал кружку с чаем обеими руками.
— Ну что, — сказал Лев, откидываясь на спинку стула. — До конца света три часа. Кто как собирается его встречать?
Мстислава подняла взгляд:
— С надеждой, что он не наступит.
Дмитрий ничего не сказал. Просто бросил полено в огонь. Артём допил чай и поставил кружку на стол.
— Я пойду, пожалуй. Спасибо за ужин.
— Располагайтесь, — кивнула Мстислава.
Артём встал, кивнул всем и вышел. Снег продолжал падать. Тихо. Мирно. Меньше, чем через два с половиной часа мир перестанет быть мирным. Но пока об этом не знал никто.

Глава 1. Точка зеро.

21 декабря 2012 года. 00:00.
Полночь не прозвенела. Она просто случилась. За миг до конца старого мира лес замер так, будто звук выдернули из реальности. Смолк скрип снега под лапами убегающей куницы. Пламя в камине коттеджа съёжилось, став почти неслышным. Воздух стал густым, давящим на барабанные перепонки.
Дмитрий, стоявший на крыльце, почувствовал это кожей. Не страх. Скачок давления. Как в самолете при резком снижении. Он бросил бычок. Время спрессовалось.
И тогда над Чудогорами распустился цветок. Сначала — точка. Ярче Венеры. Потом — вытянутый изумрудно-фиолетовый след, рвущий небо. Болид. Он не падал — стремился с чудовищной скоростью накрывая город. И ревел. Низкочастотным воем, от которого заныли зубы и задрожали стекла. Угол малый. Скорость космическая. Это не упадет. Это...
— ВСЕ НА ПОЛ! — его рёв, отработанный до рефлекса, перекрыл вой. Но было уже поздно.
ВЗРЫВ.
Не в городе. Над ним. Сначала — ослепляющая вспышка. Не как молния. Как если бы на миг зажгли второе, сине-белое солнце. Наступил абсолютный, бестеневой день. Свет не освещал. Он обнажал.
Звук пришел следом. Не грохот. Хлопок. Один, чудовищной силы, вышибающий воздух из легких. Потом — рёв. Рвущейся атмосферы, ломающейся породы, кричащего воздуха.
И за ним — волна. Дмитрий видел её по лесу — ударный фронт, сминающий деревья в щепки.
Он уже не стоял. Он уже падал, вжимая Мстиславу в пол за секунду до того, как окна выгнулись внутрь и взорвались ливнем осколков. Крыша над верандой сложилась с сухим треском. Где-то рядом упал и разбился телевизор. Из розетки брызнули и погасли искры — электромагнитный импульс добил то, что не сломал удар.
Лев среагировать не успел — его швырнуло через всю гостиную. Он ударился о каминную полку, и хруст плеча потонул в грохоте. Стеклянный витринный шкаф рухнул на него, осыпав осколками.
Дмитрий не видел его. Он лежал на Мстиславе, прикрывая голову руками. Осколки впивались в спину. Мир состоял из гула, вибрации и запаха озона — сладковатого, электрического, как после грозы.

Домик № 2.
Артёма выбросило с кровати. Он упал на пол, и его тут же накрыло теплом. Не от пожара. От воздуха. Горячего, сухого, как из духовки. Снег за окном не таял — он испарялся, оставляя чёрные проплешины земли. Стекла в рамах звенели, выгибались и вылетали. В ушах стоял непрерывный звон.

00:20.
Сознание возвращалось обрывками. Сначала — звон. Непрерывный, высокий, как писк вышедшего из строя датчика. В нем тонуло все. Потом — боль. В висках, в спине. Тупая, давящая. Потом — запах. Озон, пыль и что-то новое, сладковато-тошнотворное — сера.
Дмитрий открыл глаза. Пластиковый щиток светильника над барной стойкой раскачивался, отбрасывая пляшущие тени. Мир плыл. Дезориентация. Он лежал на полу в центре гостиной, прикрывая собой Мстиславу. Последнее чёткое воспоминание — шаг с крыльца назад, в проём двери, в тот миг, когда небо над городом разорвалось вспышкой. И бросок — не в укрытие, к ней. Тело сработало быстрее мысли.
Мстислава под ним пошевелилась. Дыхание частое, поверхностное — шок. Он осторожно приподнялся, освобождая ей грудь.
— Живы... — сказал он. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Уши плохо ощущали звуки.
— Дыши. Медленно.
Он отполз, оперся о диван и поднялся. Голова кружилась, но тошноты не было. Ушиб. Возможно, легкое сотрясение. Не  более. Несколько глубоких вдохов — принудительно, по счету. Вестибулярка подчинилась.
В углу захрипел Лев, сжимая окровавленную щеку.
А Мстислава смотрела мимо Льва. Мимо Дмитрия.
Туда, где в фиолетовом небе умирал мир, в котором у неё был брат.


Глава 2. Лёд, вода и соль.

Боль пришла с рассветом — тупая, глухая, разлитая по мышцам. Дмитрий слушал тишину. Настоящую. Только низкий, изнуряющий гуд со стороны Чудогорска. Земля там охала.
Он вышел. Воздух был влажным и прохладным. Снег лежал островками. Земля под ним — тёплая, почти парная. У стены сруба сочилась вода, от неё тянулся слабый запах тухлых яиц. Сероводород. Разлом.
На берегу реки стоял Артём. Значимая несла мутную, серо-бурую жижу с неопознанными обломками и мусором. Артём зачерпнул горсть, посмотрел и швырнул обратно.
— Мать там, — сказал он тихо, указывая на север.
— Не факт, — отрезал Дмитрий. — Река — отрава. Пить нельзя. Забудь про неё.
Артём кивнул. Глаза пустые.
В одном из двух уцелевших домиков Лев уже сидел за столом. Взгляд сосредоточенный, злой.
— План, полководец? Или воздух на завтрак?
— План есть, — Дмитрий сел напротив. — Из шести домов уцелело два. Расселяемся по двое — в каждый. Две угрозы: вода и еда. Река отравлена. Ищем другой источник. Мстислава знает.
— О, нам предстоит прогулка.
— Вторая угроза — ледник. За баней. Каменный погреб. Там запасы. Земля теплеет. Он оттаивает. Всё может сгнить. Быстро.
Дверь открылась, вошла Мстислава. В старом пуховике.
— На Безымянное нужно сегодня. И соль нужна. Много соли.
Она была в режиме. Единственный способ не думать о брате — делать дело.
— Разделимся, — сказал Дмитрий. — Мы с Мстиславой едем на УАЗе к озеру. Проверим дорогу, если повезёт — привезем воду. Вы с Артёмом — в ледник. Вскрываете, оцениваете, выносите скоропортящееся. Копать. Грунт оттаявший.
Лев усмехнулся.
— Нам — в шахты. Вам — на пикник. Честно.
— Ты хочешь жрать? — Дмитрий глянул ему в глаза. — Или хочешь справедливости? Выбери одно.
Лев не ответил. Выбрал уже.

Гараж
УАЗ, ржавая «буханка», стоял в полутьме. Дмитрий открыл капот. Карбюратор. Шанс есть.
— С толкача. Мстислава, за руль. Лев, Артём, со мной.
С третьей попытки двигатель ожил. Рёв в гараже был оглушительным. Первая победа.
Лев, вытирая пот, увидел в углу бензопилу «Дружба». Поднял, дёрнул стартер. Сухой лязг.
— Чёрт…
Дмитрий взял пилу, открутил крышку бака. На стенках — густая, тёмная слизь.
— Смесь отстоялась. Эта грязь убьёт двигатель. Свежую искать отдельно. — Он поставил пилу на верстак. — Значит, пока — груда железа.
Лев молча кивнул. Отчаяние было не в словах, а в том, как он отвернулся от пилы.

Ледник
Вход в ледник был засыпан. Тоннель в склоне завален грунтом. Мокрая, тяжёлая каша. Лев, стиснув зубы от боли в плече, вонзил лом. Артём молча отбрасывал землю лопатой.
Работа шла медленно. Лом вяз, глина липла к рукам и лопате. Лев, уже без намёка на усмешку, только хрипел, упираясь в лом всем телом. Пот смешивался с грязью на его лице. Артём копал механически — лопата, ком, яма. Здесь не было реки с матерью. Здесь была только тяжесть, которая выжигала мысли.
Когда наконец добрались до массивной двери руки тряслись от усталости. Площадка перед входом была ещё завалена. Расчищали долго. Молча.
Лев упёр лом в скобу замка, рванул на себя. Скоба с хрустом вырвалась из древесины. Замок отлетел. Дверь отворилась, выпустив струю холодного воздуха. Запах — дым, сушёные травы, вяленое мясо.
Луч фонарика выхватил работу за последние полгода. На жердях — связки вялятины. На полках — копчёное сало. И в корыте — два свежих окорока и тушки птицы в соли. Соль была влажной, мясо — холодным, но уже не каменным.
Лев провёл рукой по связке, стряхнул иней.
— Этого... на месяцы, — пробормотал он без злости. Потом кивнул на корыто. — А вот это — наша задача. Неделя, не больше.

Озеро
Шум двигателя заглушал всё. Озеро уже показалось меж деревьев, когда дорога оказалась перегорожена. Бурелом.
Дмитрий заглушил мотор.  Тишина.
— Здесь и упрёмся, — сказал он. — Расчистка — на днях.
Пешком, с канистрами, они дошли до озера. Дорога петляла через бурелом и дымящиеся трещины. Шли медленно, молча. Вода в озере была прозрачной. Без льда. Мстислава попробовала, кивнула: «Можно». Они набирали воду в канистры, возвращаясь снова и снова, пока не наполнили все имеющиеся. Обратный путь с грузом был тяжелее.
К вечеру вернулись на базу. Воды прибавилось, но цена — каторжная расчистка вручную.

Вечер
На столе лежали окорока. Дмитрий пощупал один.
— Варка. Сегодня. Что не съедим — разобрать, досушить. Соль выпарить.
Весь вечер и половину ночи варили мясо. Запах стоял сытный, почти домашний. И от этого — нелепый.

Ночь
Во дворе булькал котёл. Дмитрий стоял на крыльце и смотрел на север. Там, где был город, в небе горел ровный, неподвижный луч прожектора. Не искал. Отмечал. Мертваязона.
Они были сыты. Была вода. И адская работа на завтра.
В дверях показалась Мстислава.
— Дима. Завтра я буду выпаривать соль.
— Я буду следить, — ответил он.
Они постояли так. Двое людей у костра, вокруг которого сгущалась тьма новой зимы.

Глава 3. Находка.

12 января 2013 года.
Дни тянулись липко, однообразно. Утро начиналось одинаково: Дмитрий с Артёмом выходили чинить то, что ещё поддавалось ремонту. Лев поначалу отлынивал, но вскоре втянулся, время от времени обходя периметр. Вечером на два часа заводили маломощный генератор, найденный в гараже, — зарядить фонари, подать свет в дом. Топливо берегли как последний аргумент.
Мстислава вела быт. Готовила, стирала, следила за порядком.
В один из дней она собралась в лес.
— Мстиша, по одному за периметр не ходим, — сказал Дмитрий, не поднимая головы от ящика с инструментами. — Это не прогулка. Мы не знаем, кто ещё остался жив.
— Я знаю этот лес лучше, чем ты свои инструкции, — отрезала она, закидывая рюкзак на плечо.
— Я сказал — не ходим по одному.
Она не ответила. Просто вышла за ворота.
— Упрямая, — ухмыльнулся Лев.
— Семейное, — коротко бросил Дмитрий.

В лесу.
Лес встретил её тишиной. Не мёртвой — выжидающей. Хотелось побыть одной, ухватиться за что-то прежнее, нетронутое катастрофой.
Она отошла уже больше чем на километр от базы, когда услышала позвякивание. Звук был тихим, неуместным. Не природным.
Инстинкт самосохранения, отточенный тренировками отца, сработал раньше мысли. Мстислава замерла. Сердце глухо ударило в грудь. Звук шел слева.
Она медленно, почти наощупь, сместилась в сторону, аккуратно ступая по снегу. За обгоревшим кедром обнаружился капкан. Старый. Железный. Человеческий.
В нем билась рысь. Задняя лапа зажата зубьями. Крупное тело лежало на боку, тяжело вздымаясь. Шерсть свалялась, на снегу темнели пятна крови. Мстислава задержала дыхание. Сколько времени зверь провёл здесь, в одиночестве и боли? День? Два? Больше — не выжила бы.
Заметив движение, рысь дернулась и зашипела. Уши плотно прижались к голове, жёлтые глаза сверкнули яростью. Даже сейчас, на исходе сил, это был опасный противник.
Мстислава сделала шаг назад. Попытаться освободить её самой означало рискнуть жизнью. Ещё одно неверное движение — и рысь рванется, бросаясь на человека и ломая себе лапу. Она развернулась и почти бегом направилась обратно к базе.
Показались уцелевшие домики «У Значимой». Мстислава ускорилась.
— Дима! Артём! Лев!
На крыльце появился Артём.
— Дмитрий и Лев взяли машину, поехали посмотреть, что осталось от Чудогорска.
— Артём, бери канистру с водой, чистые тряпки, лом. За мной, в лес. По дороге объясню.
Он не стал задавать вопросов. Собрался быстро.
Когда они вернулись, рысь лежала почти неподвижно. Только дыхание шло рваными толчками. Уши были прижаты к голове так сильно, будто зверь пытался исчезнуть внутри собственной шкуры.
Мстислава опустилась на колени прямо в подтаявший от крови снег. Накинула куртку на голову рыси, пытаясь обезопасить Артёма.
— Лом под верхнюю дугу. Дави. Плавно.
Артём навалился. Мышцы на его шее вздулись, дыхание стало тяжёлым. Старая пружина сопротивлялась, скрипела, но медленно начала сдавать. Мстислава не снимала куртку с головы рыси. Второй рукой она решительно вытянула зажатую лапу из зубьев капкана. Металл лязгнул, окончательно размыкаясь.
— Все. Бросай лом. Быстро, заматывай её в брезент.
Рысь была тяжелее, чем казалась. Брезент то и дело высказывал из рук. Пот полз по лбу, шее, спине — воздух был непривычно теплым для зимнего леса.
Шли молча, останавливаясь каждые пятьдесят метров отдышаться. Лес темнел вокруг, снег хрустел под ногами. База показалась, когда последний свет ушел за деревья.
У крыльца стоял УАЗ — Дмитрий и Лев уже вернулись.
— В подвал, — коротко сказала Мстислава.

Подвал.
В подвале они уложили сверток на заранее приготовленные маты. Дмитрий и Лев спустились следом, не задавая вопросов. Лев остановился у мата и присвистнул, разглядывая рысь:
— Вот это находочка!
— Живая? — спросил Дмитрий, уже раскрывая чемоданчик.
— Лапа повреждена. В лесу был капкан.
Дмитрий кивнул, доставая ампулу. Движения точные, экономные.
— Артём, держи голову через брезент. Мстислава — фиксируй корпус.
Инъекция была сделана мгновенно. Рысь дёрнулась и почти сразу обмякла. Напряжение медленно сходило с её тела.
Дмитрий развернул брезент, обнажая рану. Запах крови заполнил подвал.
— Грязно, — коротко бросил он, вычищая рану и накладывая повязку. — Но жить будет. Если не пойдет гангрена. Антисептик.
При свете одного фонаря Дмитрий двигался уверенно, будто это не подвал базы, а его личная операционная. Здесь, среди сырости и крови, он был на своём месте.

Домик № 2.

Позже, уже в домике, Дмитрий закурил. Молча. Первый раз с момента катастрофы.
— Город завален телами, — сказал он, не глядя ни на кого. — Машины брошены посреди дороги. Двери открыты. Продукты на прилавках.
Лев, развалившийся в кресле, усмехнулся.
Мстислава молчала. Её взгляд задержался на Льве на долю секунды дольше обычного — он остался спокоен, когда Дмитрий потерял контроль. Этого хватило. Стул полетел. Табуретка взметнулась. Артём едва успел втиснуться между ними, выставив руки.
— Хватит! — крикнула Мстислава.
Они разошлись. Медленно. Без слов. Никто из них не сказал вслух, что это было не из-за удара, не из-за капкана и даже не из-за аномалии.
Именно поэтому это было опасно.

19 января. День.
На следующий день, ближе к полудню, Артём, дежуривший на крыше с биноклем, заметил движение в стороне Чудогорска.
— Эй! Смотрите!
В месте, которое когда-то было городом, стояла колонна: машины МЧС, темные внедорожники, фургон с телевизионной мачтой. Люди в касках разгружали рулоны колючей проволоки и вбивали в землю металлические столбы. Другой в белом костюме запустил дрон — аппарат взмыл и поплыл вдоль невидимой границы, держа дистанцию.
Они бросились к УАЗу, но двигатель лишь хрипел, не желая заводиться.
— Сигнал! Нужно подать сигнал! — крикнул Дмитрий.
Огромный сигнальный костёр развели на краю поляны, бросая в него сырые ветки. Дым столбом уходил в небо.
Но люди у колонны, казалось, не смотрели в их сторону. Один из мужчин в обычной куртке, стоя рядом с оператором, что-то говорил в камеру, несколько раз показав рукой в сторону Значимой. Никто не поднял головы на их дым. Никто не направил бинокль.
Артём опустил руки.
— Они нас не видят или … не хотят видеть?
Дмитрий молчал, сжимая кулаки.
Лев сплюнул в снег:
—Ну ох**ть теперь.
К вечеру, когда свет начал уходить, они закончили. Вбив последний столб и натянув проволоку, вся группа грузилась обратно в машины. Через десять минут колонна уехала. Осталась лишь свежая линия столбов с натянутой между ними проволокой, блестевшей в косых лучах заката.
Они стояли на поляне. Дым от костра стлался по земле, едкий, бесполезный. Тишина давила. Никто не двигался. Просто смотрели туда, где ещё час назад была надежда.
В домике Мстислава подошла к импровизированному бару, достала бутылку. Вино было красным, густым, дорогим. Она берегла его для особого случая. Теперь особых случаев больше не будет. Разлила по кружкам.
— За тех, кого нет с нами. — Голос ровный, как лезвие. — За Александра. За Дашу. За всех, кто был в городе.
Лев поднял кружку, посмотрел на Мстиславу долго, тяжело. Выпил. Артём глотнул, поморщился. Дмитрий поднес кружку к губам и замер.
Даша.
Имя ударило в грудь, как кулак. Он поставил кружку, прикрыл глаза. Всего на секунду. Этого хватило.
Ночь. Тихо. Снег за окном. База пуста — Мстислава в городе, гостей нет. Только они двое.
Из соседней комнаты донесся тихий вскрик. Дмитрий мгновенно оказался в её комнате. Даша, широко открыв глаза, сидела на кровати, поджав ноги к подбородку.
— Что случилось, Дарья … Даша?
— Дима…
Он опустился рядом. Поцеловал. Она ответила — сначала несмело, потом жарче. Запах её кожи — что-то простое, домашнее, как хлеб.
Позже она лежала, прижавшись, положив голову ему на грудь. Он гладил её волосы. Тишина. Только биение её сердца.
— Хорошая ты, Даша, — виновато прошептал он.
Она замерла. Сердце готово было сделать кувырок — он назвал её по имени, он рядом. Может быть... Но внутри что-то сжалось. Она промолчала. Просто слушала, как бьётся его сердце — ровно, холодно.
Проснулась от скрипа двери. Увидела его силуэт в проеме. Он не обернулся. Просто вышел.
— Дим, ты где? — Лев смотрел на него, прищурившись.
— Здесь, — ответил Дмитрий и выпил.
— Генератор проверь завтра, — сказала Мстислава, повернувшись к столу. — Топлива хватит?
— Хватит.
Разговор покатился дальше — про запасы, про выживание.
Воспоминание растворилось, оставив в груди что-то тяжёлое и неназванное.
Прости, Даша.
Рука Дмитрия всё ещё сжимала кружку. Вино выпито. Мстислава смотрела в огонь. Лев — в окно. Артём — в свои руки.
В подвале рысь пошевелилась и тихо вздохнула во сне. Наверху — безысходность. Внизу — живое дышало.

Глава 4. Слабое звено.

Февраль 2013 года
Аномалия изменила климат. Снег таял неравномерно — островками, обнажая чёрную, парную землю. Под ногами хлюпала грязь. Воздух стал влажным, тяжёлым — дышать им было как в бане. Туман стелился по низинам густыми пластами, не уходил даже днём. Запахи изменились. Пахло прелой листвой, сероводородом из трещин в земле, чем-то сладковатым и тошнотворным — разлагающейся органикой. Лес вокруг базы ожил не по сезону: почки набухли на ветках, трава пробивалась сквозь снег. Но это была не весна. Это была мутация зимы. Вода из реки Значимой по-прежнему была отравлена.
Артём ходил за ней на озеро Безымянное — три километра в одну сторону, с канистрами тяжелее. Все чаще ходил один. Дмитрий с Львом укрепляли периметр — натягивали проволоку, чинили забор, проверяли подходы к базе. Работали молча, каждый со своими мыслями. Мстислава вела быт: готовила, стирала, следила за запасами. И ухаживала за рысью в подвале. Каждый день спускалась, приносила воду, мясо. Разговаривала с ней тихо, как с человеком.

Подвал базы
Мстислава назвала рысь Сумра. Имя родилось неосознанно, будто сами сумерки решили так её назвать. Она часто разговаривала с ней, подолгу оставаясь возле вольера. Рысь внимательно смотрела на человека, но стоило Мстиславе приблизиться, кошка начинала угрожающе шипеть и прижимала уши. Рана зажила. Сумра двигалась уверенно, прыгала, точила когти о деревянную балку, принесенную для неё Артёмом. Пора было отпустить.
В тот день Мстислава спустилась в подвал и открыла дверцу вольера. Сумра насторожилась, но не шипела. Мстислава отошла к стене, присела. Ждала. Рысь вышла медленно. Обнюхала воздух. Жёлтые глаза ощупывали темноту — долго, внимательно. Мстислава открыла дверь подвала, впустив дневной свет. Отошла в сторону. Сумра направилась к выходу, но вдруг остановилась возле женщины, обнюхивая её. Мстислава протянула руку ладонью вверх — как учили в клубе «Кинолог» — и крупная кошка неожиданно лизнула ей руку. Один раз. Шершавый язык, тёплый. Выйдя на улицу и быстро осмотревшись, рысь огромными скачками пересекла территорию базы и, перепрыгнув ограждение, скрылась в лесу.
Мстислава долго смотрела ей вслед, не решаясь уйти.

Чудогорск
Артём предупредил, что собирается в Чудогорск, проведать квартиру матери.
— Не один, — сказал Дмитрий. — Заодно пополним свои запасы.
Они выехали на рассвете.
Квартира на третьем этаже стала их временной базой в городе. Артём жил здесь с матерью до катастрофы. Теперь они с Дмитрием ночевали тут, когда вылазки затягивались. Внутри пахло затхлостью и пылью. Вещи на местах. Чашка на столе — недопитый чай, пленка на поверхности. Газета, раскрытая на прогнозе погоды. «20 декабря. Метель. -25».
Артём прошел в комнату матери. Кровать застелена. На тумбочке — очки, книга закладкой вниз. Он делал это каждый раз — заходил, смотрел. Не трогал ничего, кроме фотографии на столе: мать, он, отец. Давно. Брал её, смотрел, клал обратно. Сегодня сунул в карман куртки.
— Все, — сказал он тихо.
Дмитрий кивнул. Они вышли.

База. Вечер того же дня.
Мстислава стояла у плиты, помешивая похлёбку. Дмитрий и Артём неизвестно когда вернутся — задержались в городе.
За спиной скрипнула дверь. Лев.
Мстислава не обернулась. Продолжала мешать ложкой.
— Мстиша, — сказал он, подходя ближе. — Одна?
— Как видишь.
— Значит, могу составить компанию. — Он прислонился к косяку, скрестив руки. — Скучно же одной.
— Не скучно, — ответила она, не поднимая головы.
Лев усмехнулся.
— Ну давай хоть поболтаем. О погоде. О конце света. О том, как хорошо было бы не встречать его в одиночестве.
Мстислава положила ложку. Обернулась. Посмотрела на него спокойно.
— Лев, не начинай.
— Что? — Он развёл руками. — Я просто предлагаю…
— Знаю, что ты предлагаешь. Ответ — нет.
Тишина.
Лев смотрел на неё. Усмешка медленно сползала с лица.
— Ладно, — сказал он тихо. — Не буду.
Пауза.
  — Можно просто поговорить. Без этого всего.
Мстислава нахмурилась.
— О чем?
— Не знаю. О жизни. — Он пожал плечами. — Просто поговорить. Как люди.
Она изучала его взгляд, ища подвох. Не нашла.
— Хорошо, — кивнула она. — Садись.
Они сели за стол. Лев налил себе воды из кувшина. Мстислава сложила руки на стол.
— Так о чем? — спросила она.
Лев покрутил кружку в руках. Молчал. Потом поднял голову.
— Вот скажи, Лев, — сказала она негромко, опережая его. — Ты всегда таким наглым был?
Усмешка застыла на его лице. Он замер. Потом медленно повернулся к ней.
— Нет, — ответил он тихо. — Не всегда.
Складка пересекла его лоб. Он опустил взгляд. Провёл рукой по затылку.
— Родился я вполне обычным. Как все.
Пауза.
— В мои пятнадцать ДТП унесло жизни матери, сестры, брата.
Мстислава замерла. Не ожидала.
— Отец много работал. Его почти не было дома. — Голос ровный, без эмоций. Как отчет. — Когда я окончил университет, его не стало. Сердце.
Тишина. Мстислава смотрела на него. Лев не поднимал головы. Смотрел в стол.
— Женился в двадцать пять, — продолжил он. — Думал, что надо. Все женятся — и я должен. — Усмехнулся горько. — Через три года поняли, что мы разные. Лучше не мучать друг друга. Развелись.
— А … любовь? — тихо спросила Мстислава.
Лев поднял на неё глаза. Смотрел долго.
— Не знаю, — ответил он честно. — Она хотела семью. Детей. Дачу за городом. Собаку. Спокойные вечера.
Пауза.
— А мне хотелось... пивных вечеринок. Тусовок в клубах до утра. Свободы. — Он отвёл взгляд. — Потом — работа в универе. Студенты. Коллеги. Пивные пятницы. — Улыбнулся слабо. — Жизнь была неплохая. Легкая. Без обязательств.
— И что, не жалеешь?
— Поздно жалеть, — сказал он тихо.
Встал. Развернулся к выходу. Остановился у двери. Не оборачиваясь, сказал:
— Хотя … встреть я тогда такую, как ты …
Пауза.
— Кто знает.
Вышел на крыльцо. Закрыл дверь за собой.
Мстислава осталась сидеть за столом. Смотрела на пустой стул напротив. Слышала, как снаружи щелкнула зажигалка. Потом — тишина. Она подошла к окну. Смотрела на его силуэт на крыльце. Широкие плечи. Сигарета в руке.
Он не оборачивался. Просто стоял. Курил. Один.
Мстислава отошла от окна.
Лев стоял на крыльце, прислонившись к перилам. Дым уходил в темноту, растворяясь над лесом. Он смотрел туда, где когда-то была дорога. Где когда-то была …
— Дурак, — сказал он сам себе тихо.

Чудогорск
Супермаркет был в трех кварталах. Дмитрий шел впереди, оглядываясь. Артём — следом, рюкзак на плече. По дороге заметили жилой дом — пятиэтажка, окна выбиты. У подъезда стоял грузовик. В него загружали вещи. Дмитрий остановился, поднял руку. Артём замер. Они отступили за угол соседнего здания, прижались к стене. Наблюдали. Четверо человек таскали из подъезда барахло: телевизоры, коробки с посудой, шубы в полиэтилене, люстры.
— Слышь, Торба, бери все, что блестит, — визгливым голосом говорил щуплый бритоголовый мужчина лет сорока пяти.
— Да на хрен мне твои люстры, Олег, — отвечала плотная женщина прокуренным голосом. На правой щеке тянулся старый шрам. — Еду бери, алкоголь. Остальное — хлам.
— А знаешь, Торба, мы могли бы это продать …
Дмитрий вытащил бинокль. Изучал. Артём рядом, дыхание сбитое.
Мародёров было пятеро. Работали слаженно, без суеты. Держались уверенно. У грузовика стоял главный — бритоголовый, молчаливый, с обрезом за поясом. Остальные таскали, он контролировал.
— Витёк! — крикнул один из них, худой с всклокоченными волосами. — Санёк говорит, на четвёртом этаже ещё шмот!
Витёк кивнул. Махнул рукой: тащите. Они загрузили грузовик доверху. Сели. Уехали.
Дмитрий опустил бинокль.
— Пошли в супермаркет. Быстро.
В супермаркете было тихо. Полки наполовину пусты. Дмитрий с Артёмом набрали консервы, крупы, соль. Работали быстро, молча.
На выходе снова услышали голоса. Те же. Дмитрий с Артёмом затаились за стеллажами. Слушали. Дмитрий достал бинокль.
— Вооружены? — прошептал Артём.
— У главного — обрез. У рыжей — нож на поясе. Остальные — не видно.
Они ушли тихо.

Чудогорск
Артём с Дмитрием вот уже неделю вели наблюдение за группой Витька, обосновавшись в родительской квартире Артёма. Наблюдение вели издалека, изучая поведение, характеры, привычки членов группы. Увиденное Артём записывал в дневник.
23.02.2023. Сегодня приехали с Димой в Чудогорск. Квартира будто ждала меня. Ощущение, что время застыло... После обеда обнаружили, что в городе мы не одни.
Витёк — молчаливый, бритоголовый, главный.
Санёк — худой, болтливый.
Юрик — пьёт, когда выпьет — много говорит.
Олег — тот, кто был в супермаркете — суетливый, трусоватый.
Торба — рыжая, со шрамом, злая.

25.02.2023. Торба неслабо прописала Олегу при попытке зажать её в углу. Баба-кремень! Таким аномалия нипочем.
26.02.2023. Сегодня наблюдали, как свора Витька разграбляет тела погибших. Снимают одежду, украшения …
28.02.2023. Сегодня наши «подопечные» разжились ящиком элитного коньяка. ... в драке были убиты сам Витёк и Юрик. Е**ть! На что способны люди, оказавшись в нечеловеческих условиях! ... Остальные почти не пострадали. Минус два.
Дмитрий сидел у окна, листая дневник Артёма. Парень старался — записывал все подробно, рисовал схемы, отмечал время. Полезно. Но делал ошибки. Вчера слишком близко подошел к их точке, едва не спалился. Сегодня ушел за медикаментами один, хотя Дмитрий сказал — только вдвоем. Должен был вернуться два часа назад. До сих пор нет.
Дмитрий закрыл дневник, взял нож и вышел.
Улицы пусты. Ни звука. Он шёл быстро, но бесшумно, проверяя маршрут Артёма. Аптека на углу — дверь распахнута.
Дмитрий остановился у входа, прислушался. Тишина. Зашел.
Артём лежал на боку, у витрины. Глаза открыты, взгляд стеклянный. Шея в крови — резаная рана, глубокая. Удар профессиональный. На груди — рваная рана, кривая, несколько ударов. Это уже добивали.
Дмитрий присел рядом. Осмотрел тело быстро, методично. Золотой цепочки и крестика не было — сняли. Карманы вывернуты. Рюкзак пропал. Обувь на месте — торопились. А может, не подошла.
Кровь ещё не засохла. Час, может, полтора. Дмитрий поднялся. Посмотрел на лицо Артёма. Парень был неплох — работящий, старательный. Но слабоват. Мягкий. В таких условиях это приговор. Рано или поздно — без разницы. Закрыл ему глаза. Потом развернулся и пошел к выходу. Быстро. Не оглядываясь. Оставаться здесь было глупо — мародёры могли вернуться. Забирать тело — бессмысленно. Хоронить некогда.
На улице огляделся. Пусто. Дмитрий вздохнул. Сожаление? Немного. Парень был хороший. Глупо погиб — из-за жадности или невнимательности. Или просто не повезло. В группе теперь трое. Лев, Мстислава, он. Крепче. Без слабого звена. Артём бы все равно не выжил в долгую — слишком мягкий, слишком человечный.
Дмитрий двинулся обратно к квартире. Шёл быстро, ровно. Внутри — пусто. Никаких эмоций. Только дело.
Он доберётся до базы. Скажет остальным. Помолчат. А потом продолжат жить.

Глава 5. Зачистка

УАЗ подкатил к базе на последних парах бензина, выдыхая сизый дым. Дмитрий заглушил мотор. Тишину тут же пробил стук канистр и ящиков. Добыча. Еда. Медикаменты. Оплаченные одной жизнью.
— Главарь их, Витёк, и Юрик — готовы, — Дмитрий отшвырнул окурок. Голос сухой, как отчёт. — Перегрызлись из-за той самой рыжей. Сами себя и кончили. Нам только наблюдать пришлось. Артём погиб.
Мстислава охнула.
— Пятеро было. Трое осталось, — добавил он, избегая взгляда Мстиславы.
Лев, уже не придерживая плечо — зажило как на собаке, — ловко вскинул канистру на плечо. Вальяжность вернулась к нему вместе с силой, наливаясь в каждое движение.
Следующие несколько дней прошли в напряжённой тишине. Мстислава почти не говорила. Лев работал молча, избегая её взгляда. Дмитрий укреплял периметр, проверял подходы, дежурил на крыше с биноклем.
На третий день он заметил дымок в лесу. Небольшой, маскировочный. Он проследил биноклем. Нашёл их.
Трое. Олег, Санёк и Торба. Сидели в полукилометре. Наблюдали. Ждали чего-то.
Дмитрий ждать не стал. Он сработал на опережение.
Они с Львом вышли на тропу с канистрами. Мародёры вышли им навстречу. В открытую. Санёк шёл впереди, с перекошенной от жадности ухмылкой.
Выстрел Дмитрия пришёлся ему точно в центр грудины. Санёк не крикнул. Его отбросило назад, в прошлогоднюю хвою, как тряпичную куклу.
Олег, шедший за ним, вскинул обрез. Но тут, с ветки старого кедра, беззвучно, как тень, мелькнула Сумра. Рысь ударила ему в горло всей массой. Когти впились в плечи. Зубы нашли артерию. Хрип. Короткая судорога. Тишина.
Торба среагировала раньше мысли. Она рванула в сторону, в густой, непроходимый кустарник, ещё до того, как Лев перевёл на неё прицел. Лес сомкнулся за её спиной. Лев выстрелил ей вслед.
— Ушла, с*** — выдохнул он, опуская ствол. — Теперь затаится.
Вечер опустился на базу тяжёлым, влажным туманом. Мстислава ушла к Безымянному — одна, как всегда в последние дни. Ей нужна была тишина. Холод. Что-то, что заставит тело чувствовать хоть что-то, кроме пустоты.

Безымянное
Вода в каменной чаше была обжигающе холодной. Она не стала входить — риск замёрзнуть был выше желания смыть с себя этот день.
Встав на огромный плоский валун у самой воды, принялась мыться, черпая воду ковшом. Холодные струи стекали по коже, заставляя дышать рвано, прерывисто. Она не слышала шагов.
Лев стоял в тени вековых елей. Он не должен был быть здесь, но скрывавшаяся в лесу Торба внушала ему беспокойство. Он старался не смотреть, но взгляд, помимо воли, возвращался к ней. Её фигурка, не так давно напоминавшая песочные часы, исхудала. Роскошные когда-то волосы висели паклей. Лев смотрел на неё и в горле стоял ком, похожий на тот, что был днём, когда Санёк упал под весом Сумры... и мир на миг стал слишком простым и слишком страшным одновременно.
Мстислава потянулась за одеждой. Босая ступня поехала по мокрому, осклизлому мху на камне.
— Ааа! …
Она сорвалась бы в холодную воду, но Лев был уже рядом. Он перехватил её за плечи, грубо рванул на себя, на твёрдую землю. Она, мокрая, вся в мурашках от холода, на миг прижалась к его груди.
— Ты … — выдохнула она, не отстраняясь.
Их взгляды встретились. В её глазах — растерянность, испуг, что-то ещё. В его — голод. Не тот, что раньше, с усмешкой и игрой. Настоящий. Отчаянный.
Мстислава знала, что должна оттолкнуть его. Семь лет она была одна. Семь лет хранила память о муже, о том, какой должна быть любовь — спокойной, правильной, без этого жара, что сейчас поднимался откуда-то из груди, сбивая дыхание. Она знала, что это неправильно. Что все это — ошибка. Но мир кончился три месяца назад. И правила кончились вместе с ним.
Лев не ждал разрешения. Всё, что копилось неделями — страх, злость, похоть, чужая смерть, ужас завтрашнего дня — прорвалось одним отчаянным движением.
Поцелуй не был сладким. Он был злым, отчаянным и безвыходным.
Она ответила. Не нежно. Яростно. Будто тоже хотела выжечь из себя все, что болело.
Когда они, тяжело дыша, оторвались друг от друга, на лес опускались сумерки. Мстислава отступила на шаг, натягивая куртку. Не смотрела на него.
— Это … ничего не значит, — сказала она тихо.
— Конечно, — скрывая довольную ухмылку, ответил он. — Ничего.
Они шли обратно порознь. Лев впереди, Мстислава — в двадцати шагах сзади. Лес молчал. Только ветки хрустели под ногами, отмеряя расстояние между ними.
На базу они вернулись затемно. Сели за стол, где Дмитрий до блеска чистил нож, и Лев принялся травить байку про былые времена.
Дмитрий, проводя тряпкой по лезвию, бросил на них быстрый, сканирующий взгляд. С Льва — на Мстиславу, с Мстиславы — обратно. Взгляд был пустым, как прицел. Он ничего не сказал. Просто аккуратнее, чем обычно, убрал нож в ножны.

Торба
А в двух километрах от базы, в норе под корнями поваленной лиственницы, рыжая Торба сидела, прижимая потрёпанный рюкзак. Она не плакала. Не злилась. Она берегла оставшиеся патроны и гладила ствол обреза. Она просто ждала своего момента.
А момент в этом новом мире рано или поздно наступал для всех.


Глава 6. Разлом

Работа была каторгой. Расчистка бурелома на пути к озеру — ручными пилами, топорами. Руки в кровавых мозолях, спина не разгибалась к концу дня. Но вода нужна была каждый день, и работать приходилось всем.
Со временем работа сама разбила всех на функции. Дмитрий с Львом — на буреломе, где требовалась грубая сила и выносливость. Мстислава — на переноске воды. Иногда Лев присоединялся к ней. Сначала это было просто удобно. Потом стало чем-то большим.

Озеро
Безымянное лежало в каменной чаше, окружённое вековыми елями. Вода была чёрной, как смоль, и такой холодной, что пальцы немели после первого касания. Здесь была тишина — не мёртвая, живая. Здесь можно было дышать.
Они сидели на плоском валуне у кромки воды. Говорили о разном.
Иногда из-за деревьев выходила Сумра. Она появлялась бесшумно, как тень. Садилась метрах в двадцати, на краю поляны, где солнечный свет пробивался сквозь ветки. Жёлтые глаза смотрели на людей спокойно, без угрозы. Уши торчком — слушала.
Мстислава замирала каждый раз. Не шевелилась. Дышала тише.
Лев тоже не двигался. Смотрел на неё — на мощные лапы, на кисточки на ушах, на то, как она вылизывает лапу, не сводя с них глаз. Это было странное, почти мистическое ощущение — быть принятым диким зверем.
Потом Сумра вставала, потягивалась и уходила обратно в лес. Беззвучно, как и пришла.
В тот день они пришли к озеру позже обычного. Солнце уже садилось, окрашивая воду в чёрный с золотыми бликами. Лев сидел на валуне, обхватив колени.
— Мстиша, почему я? — вдруг спросил он. — Почему не Дима? Он любит тебя. Давно.
Пауза.
Мстислава отвела взгляд на воду.
— Дмитрий напоминает мне мужа, — сказала она тихо. — Жесткий. Холодный. Контролирующий. — Она задумалась.
— Извини.
— Не за что, — она покачала головой. — Пережила.
Она помолчала. Потом продолжила:
— Я ведь Диму с универа знаю. Он вырос в детдоме, учился на курс младше. В меде. Был одним из лучшим. Потом ... — она отвела взгляд, — безответная любовь. Служба по контракту. Военная карьера. Вернувшись в Чудогорск, устроился на мою базу. Что было там — не рассказывал. Иногда просыпался ночью. Я слышала. — Она посмотрела на Льва. — Я в душу не лезла.
Она сидела рядом. Молчала.
Потом протянула руку — медленно, почти нерешительно — и провела ладонью по его тёмным волосам. Лев повернул голову, взял её лицо в ладони — осторожно, будто боялся сломать — и поцеловал. Медленно. Нежно. Как признание. Мстислава замерла на миг. Потом ответила. Руки её легли ему на плечи, притягивая ближе. Поцелуй стал глубже, теплее. Лев обнял её за талию, прижал к себе. Она казалась хрупкой в его объятиях, несмотря на все навыки выживания. Он чувствовал её дыхание, её тепло, её сердце, бившееся так же быстро, как его.
Когда они оторвались друг от друга, было уже почти темно.
Мстислава прижалась лбом к его лбу. Дышала рваными вдохами.
— Это безумие, — прошептала она.
— Знаю.
— Мы все можем не выжить.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Лев отстранился на миллиметр. Посмотрел ей в глаза.
— Потому что, если мы выживем — я хочу выжить с тобой.
Они ещё долго сидели, обнявшись.
Сумра в тот вечер не пришла.

База
Дмитрий видел, как они уходят к озеру. Как задерживаются дольше, чем нужно. Как возвращаются — с другим выражением лиц. Не базовым. Не пустым.
Он ничего не говорил.
Но вечерами садился на крыльцо и точил нож. Один и тот же. До бритвенной остроты. Скрип стали о точило был монотонным, назойливым. Как мысль, от которой не убежишь.
Лев тоже видел.
Он смотрел на Дмитрия, который точил нож. На Мстиславу, которая стала тише, замкнутее.
И начал подкалывать. Сначала вскользь.
За ужином, когда Дмитрий подал Мстиславе солонку:
— О, джентльмен, — с самодовольной усмешкой бросил Лев. — Галантный какой. Можешь не стараться.
Дмитрий стиснул челюсти. Мстислава не отреагировала.
Потом жестче. Когда Мстислава запнулась и Дмитрий оказался возле неё:
— Зря стараешься. Поздно.
Дмитрий сжал кулаки так, что побелели костяшки.
Лев усмехнулся, поняв, что попал в цель.
Напряжение росло. С каждым днём. Как пар в котле под крышкой.

Взрыв
Это случилось за ужином. Мстислава разливала похлёбку. Дмитрий сидел напротив неё. Лицо каменное. Руки на столе. Лев — во главе, откинувшись на спинку стула.
Он отпил из кружки. Поставил её на стол с глухим стуком. Посмотрел на Дмитрия. Усмехнулся.
— Слушай, Димас, — сказал он медленно, смакуя каждое слово, — думаешь, если будешь послушным песиком, она тебя приголубит?
Дмитрий вскочил. Табурет опрокинулся с грохотом.
— Закрой рот!
Лев засмеялся — коротко, зло.
— О! Кто это у нас тут заговорил.
— Тот, кто изучал анатомию на живых объектах!
Лев толкнул его. Дмитрий схватил его за запястье — резко, профессионально. Лев дёрнулся, ударил свободной рукой. Дмитрий пропустил удар, но не отпустил.
Они сцепились молча. Только хриплое дыхание, стук тел о стену, грохот опрокинутых стульев.
Удар железа о дерево прозвучал неожиданно. Оба замерли.
Мстислава стояла возле стола, держа искорёженную кружку в руке. Лицо спокойное, лишь глаза метали молнии.
— Прекратили! — она поставила кружку на стол. Посмотрела на Льва. На Дмитрия.
— Вы дерётесь, будто я — последняя банка тушёнки. — Она сделала паузу.— Мой выбор — не ваша воля.
Пауза.
— Я никого из вас не выбирала.
Тишина стала тяжёлой, как камень, придавивший к полу.
Лев вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Обескураженным взглядом посмотрел на неё.
—Е**ть!
Дмитрий отпустил его руку. Лицо пустое, как выжженная земля.
Мстислава повернулась к двери.
— Приберите тут, — сказала она, не оборачиваясь.
Дверь за ней закрылась с тихим стуком.

После
Никто не двинулся сразу. Лев первым сел обратно за стол. Поднял бутылку с пола, налил себе. Выпил залпом.
Дмитрий подобрал нож с пола. Вытер лезвие о штанину. Вышел на крыльцо.
Глубокой ночью к дому подошла Сумра. Остановившись у крыльца, подняла морду, принюхалась. Немного постояв, развернулась и ушла обратно в лес. Беззвучно, как всегда.

Глава 7. Изгнание

На базе все шло заведённым порядком: с утра Дмитрий с Львом в гнетущем молчании обходили периметр; чинили то, что подлежало починке. Мстислава ездила за водой на Безымянное. Но порядок был лишь внешней скорлупой. Разговоров почти не стало. За столом ели молча. Смотрели каждый в свою тарелку. Дмитрий и Лев ночевали в одном домике, Мстислава — в другом. Граница незримая, но четкая.
Дмитрий работал больше обычного. Лев избегал провоцировать, все чаще смотрел. Мстислава внешне выглядела невозмутимой.
Напряжение росло. Медленно. Неизбежно. Как трещина в стене, которая рано или поздно обрушит весь дом.
Торба появилась на рассвете. Вышла из леса с поднятыми руками. Без оружия. Грязная, исхудавшая, с синяками под глазами. Остановилась у границы поляны, где начинался периметр базы.
Дмитрий увидел её первым. Он поднял карабин, прицелился.
— Стоять! — рявкнул он.
Торба замерла. Руки всё ещё вверх.
— Не стреляй, — сказала она сипло. Голос сорван, видно, давно не говорила. — Я пришла договариваться.
Мстислава вышла на крыльцо, вытирая руки. Лев, зевая, вышел вслед за ней. Увидев Торбу, он выпрямился. Ухмыльнулся.
— Ого. Да у нас гостья.

Переговоры
Торба, не опуская рук, приблизилась.
— Я одна, — сказала она громче. — Три недели одна.
Пауза.
— Готова работать. За еду. За крышу. За то, чтобы не сдохнуть в лесу.
Дмитрий подошёл ближе, но карабин не опустил.
— Ты видела, как мы убили твоих, — сказал он ровно. — Олега и Санька. Почему ты думаешь, что мы не убьём тебя?
— Потому что я пришла сама. Если б я хотела мстить — пришла бы ночью. С ножом.
Мстислава шагнула вперёд.
— Что ты можешь предложить?
Торба медленно опустила руки.
— Умею готовить. Чинить одежду. Стрелять. Драться, если надо. — Она вытерла грязной рукой лицо. — И молчать умею. Не лезу, куда не просят.
Дмитрий посмотрел на Мстиславу.
— Она опасна. Видела, как мы действуем. Знает локацию. Если оставим — рискуем. — Помолчал. — Если выгоним — вернётся ночью с ножом.
Лев рассмеялся. Шагнул вперёд, глядя на Торбу с интересом.
 — А что, ребят, давайте оставим. — Он обвёл всех взглядом. — Рабочие руки. Еды на одного больше — немного.
Он подошёл ближе. Посмотрел на Мстиславу.
— И мне, — сказал он медленно, растягивая каждое слово, — не так одиноко будет.
Тишина. Ресницы Дмитрия на мгновение дрогнули от такой наглости. На миг в глазах вспыхнуло что-то темное — не ревность, скорее, холодное презрение, но он тут же взял себя в руки. Прищурился.
Лев подошел к Торбе вплотную. Положил руку ей на плечо — демонстративно, театрально.
— Согреешь мне постель, рыжая?
Торба посмотрела на него. Потом на Мстиславу. Усмехнулась.
— Согрею.
Лев ухмыльнулся. Повернулся к Мстиславе, ожидая реакции.
Мстислава молчала. Смотрела на Льва. Долго. На лице её не дрогнул ни один мускул.

Вердикт
Мстислава в молчании смотрела на Льва.
— Лев. Торба. — сказала она дрогнувшим голосом. — За периметр.
Лев вздрогнул. Не ожидал.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за этого? — Он показал на Торбу рукой. — Мстиша, я же...
 — Знаю зачем. — Она шагнула ближе. — Не сработало. За периметр!
Лев ошарашенно смотрел на неё. Усмешка сползла с лица. Он ждал. Что она передумает. Что скажет: «Ладно. Останься».
Она молчала.
— Ты серьёзно меня выгоняешь? — спросил он тише. — За это?
 —За все, — ответила Мстислава. — За провокации. За драки.
Пауза.
— Можешь взять ствол, нож, теплые вещи.
Он смотрел на неё ещё минуту.
— Ну п****ц, — сказал он тихо. — Просто п****ц.
Развернулся. Пошёл собирать вещи.
У ворот Лев остановился. Обернулся. Посмотрел на Мстиславу. Ждал.
Она стояла. Руки скрещены на груди. Лицо каменное. Не позвала.
Усмехнулся горько.
— Ну, бывай, Мстиша.
Торба вышла за ворота вслед за ним.
Мстиславе дико захотелось в этот момент броситься вслед, да что там броситься — хоть ползти за ним на брюхе, умоляя вернуться. Тело дернулось вперед раньше мысли — инстинкт, крик, застрявший в горле. Но ноги налились свинцом. Она стояла. Смотрела, как он уходит.

Взрыв

Лев не ждал Торбу, шёл быстро. Лес был тихим, только хруст веток под ногами.
— Куда идём? — спросила Торба.
— На х**, — злобно бросил он, не оборачиваясь.
Она замолчала.
Они отошли от базы метров на пятьсот.
— Твою мать, — Лев остановился. — Она правда меня выгнала.
Торба молчала рядом.
Сплюнул. Пошёл дальше.
Торба держалась метрах в двадцати от него, когда шагнув, наступила на проволоку.
Щелчок. Лев инстинктивно прыгнул в сторону, падая на землю.
Глухой хлопок, как удар кулаком в грудь отбросил Торбу назад. Лев прикрыл голову руками. Тишина. Он медленно поднял голову. В ушах звенело. Запах пороха и крови.
Торба лежала в пятнадцати метрах от него. Ноги — странно вывернуты. Кровь — на одежде, на ветках, на её лице.
Лев подполз к ней. Потряс за плечо.
— Эй. Рыжая.
Она не ответила. Он перевернул её на спину. Глаза открыты. Пустые.
—Бл** …
Он сел рядом. Обхватил голову руками. Дышал тяжело.
Растяжка Дмитрия. Он забыл. Взбешённый, он забыл, что Дмитрий ставил растяжки по всему периметру и на подходах к базе.
Лев сидел так долго. Наконец встал. Пошёл вглубь леса. Прочь от базы. Прочь от мёртвой Торбы. Прочь от всех.
Один.

База
Глухой, негромкий хлопок донёсся до базы. Дмитрий замер. Мстислава смотрела в сторону леса. Лицо пустое. Глухой хлопок отсек все пути назад. Теперь даже ползти было не к кому.

Ночь
Мстислава лежала с открытыми глазами. Смотрела в потолок. Не спалось. Она вспоминала:
Лев в день заезда. Прислонился к барной стойке, улыбается: "Добрый вечер, хозяйка. Лев, домик четыре."
Лев в день отъезда Димы и Артёма в Чудогорск. Стоит у двери, спиной к ней. "Хотя, встреть я тогда такую, как ты … Кто знает ...".
Лев на озере. Серые глаза смотрят на неё внимательно, почти нежно. "… если выживем — я хочу выжить с тобой".
Лев после драки. Вытирает кровь с губ: "Ну ох**ть."
Лев у костра. Травит байку про прошлое. Смеётся. Глаза живые, горящие.
Лев сегодня. Оборачивается у ворот. Смотрит на неё. Ждёт.
"Ну, бывай, Мстиша".
Вина давила на грудь, как камень. Тяжёлая, холодная.
Она сделала правильно. Она знала это. Лев провоцировал. Лев превращал их связь в орудие против всех. Лев разрушал группу изнутри.
Но легче не становилось. Она закрыла глаза.
Лев сейчас один. В лесу. Без базы. Без группы.
Из-за неё.

Глава 8. Лев

Май 2013 года.
Мстислава стала часто уходить одна в лес. Ненадолго — час, два. Дмитрий молчал. Не спрашивал. Понимал: ей нужно уединение.
В тот день она взяла ружьё. Не для охоты — для спокойствия. Шла знакомой тропой к озеру. Остановилась у ручья, присела на корточки. Зачерпнула воды ладонью, выпила. Холодная, чистая.
Сумра появилась бесшумно. Мстислава замерла. Рысь стояла метрах в пяти, смотрела на неё жёлтыми глазами. Потом подошла ближе. Обнюхала воздух. Развернулась и пошла в сторону, противоположную базе.
Прошла несколько шагов. Остановилась. Обернулась.
Мстислава нахмурилась. Сумра никогда так не вела себя. Обычно приходила, садилась рядом, уходила. Но сейчас … сейчас она словно ждала чего-то.
Рысь мяукнула – тихо, коротко. Призывно.
Мстислава поднялась. Сделала шаг вперёд. Сумра тут же двинулась дальше – уверенно, целенаправленно. Через несколько метров снова остановилась. Обернулась. Ждала.
Предчувствие кольнуло в грудь – тревожное, смутное. Мстислава сжала ружьё и пошла следом.
Сумра вела её почти полкилометра. Останавливалась каждые двадцать метров, оглядывалась – проверяя, идет ли человек за ней. Иногда мяукала – тем особым звуком, которым рыси зовут детенышей. Мстислава ускоряла шаг. Сердце билось всё чаще.
Что-то не так. Что-то очень не так. Тропа петляла между старыми елями и соснами. Земля под ногами была влажной, пружинила. Мох светился изумрудом в пробивающихся сквозь кроны лучах солнца. Тихо. Слишком тихо. Сумра остановилась у поваленного ствола. Обернулась. Посмотрела на Мстиславу долго, пристально. Потом перепрыгнула через ствол и скрылась за деревьями.
Мстислава побежала.
Поляна открылась внезапно – небольшая, поросшая мхом и папоротником. У подножия старой лиственницы, чьи корни змеились по земле, что-то лежало.
Сначала Мстислава увидела кровь. Тёмные пятна на изумрудном мхе. Слишком много. Потом – разорванную куртку. Знакомую. Потом – его.
Лев лежал на боку, прислонившись спиной к стволу. Голова запрокинута. Руки безвольно распластаны.
Мёртв. Первая мысль ударила, как кулак в живот. Мстислава споткнулась, упала на колени. Ружьё выпало из рук, глухо стукнувшись о землю. Она ползла к нему – на четвереньках, задыхаясь, не веря.
— Лев …
Протянула руку. Коснулась его плеча. Холодное. Нет. Нет, нет, нет …
И тут он вздохнул. Хрипло. Прерывисто. Но – вздохнул. Облегчение обожгло так, что перехватило горло. Живой. Ещё живой.
Она схватила его за плечи, перевернула на спину. Лицо бледное, восковое. Губы посиневшие. Под курткой – глубокие, рваные раны на груди и плече. Кровь, много крови. Она всё ещё сочилась, медленно, густо. Дышал тяжело, хрипло – как будто воздух был густым, и он пробивал его сквозь сито.
- Лев, - прошептала она, прижимая ладонь к ране на груди. Тёплая. Липкая. – Лев, слышишь меня?
Он открыл глаза. С трудом сфокусировал взгляд. Серые глаза – мутные, далёкие.
— Мстиша ... встретились,  — выдохнул он. Голос хриплый, почти неслышный. — Ты ...
Она стянула с себя куртку, подложила ему под голову. Положила его голову себе на колени. Прижала обе ладони к ране, пытаясь остановить кровь. Бесполезно. Слишком много потерял. Слишком глубоко.
— Кто это сделал? — спросила она, сжимая его плечо. — Лев, кто?
Он попытался усмехнуться. Усмешка получилась неузнаваемой тенью его прежней. Закашлялся. Кровь брызнула на губы, потекла по подбородку.
— Кабан, — прохрипел он. — Охотился... думал, справлюсь... Кашель. Хрип. — Не справился. А он – справился.
Мстислава закусила губу до крови. Слёзы жгли глаза, но она не давала им упасть. Не сейчас. Потом. Сейчас надо…
— Держись, - сказала она твёрдо. – Я притащу Диму, он зашьёт, у него есть всё, что нужно. Ты просто держись, слышишь? Не смей…
— Поздно, — перебил Лев тихо. — Знаю. Чувствую.
- Нет! – она прижала ладонь сильнее. – Не поздно. Не смей сдаваться. Не смей.
Он усмехнулся слабо – так, как раньше, когда провоцировал её. Только сейчас в этой усмешке не было наглости. Только грусть.
- Приказываешь? – прохрипел он. –Как тогда… «за периметр»... – Голос его дрогнул. Не от боли. От чего-то другого.
Мстислава замерла. Слёзы наконец прорвались – горячие, жгучие. Покатились по щекам, капали на его лицо, на руки.
- Прости, - прошептала она. – Прости меня. 
Он поднял руку – медленно, с усилием, коснулся её щеки. Пальцы холодные, дрожат.
— Мстиша... — прошептал он. — Любимая моя... ну хоть напоследок... рядом...
Слёзы полились сильнее. Она прижала его голову к груди, обняла, будто могла удержать. Будто могла не дать ему уйти.
— Лев, не надо...
— Надо, — он улыбнулся слабо. Закрыл глаза. — Хоть так... сказать тебе...
Дыхание стало реже. Рука медленно сползла с её щеки.
— Лев? — Она потрясла его за плечо. — Лев, нет. Не сейчас. Пожалуйста.
Он не ответил. Она прижала ухо к его груди. Слушала. Сердце билось – слабо, далеко. Ещё удар. Ещё один. Тишина.
Мстислава подняла голову. Посмотрела на его лицо. Спокойное. Почти мирное. Закрыла ему глаза – осторожно, дрожащими пальцами. Поцеловала в лоб – долго, как прощание. Губы коснулись холодной кожи.
- Прости, - прошептала она в его волосы. – Прости меня. Я люблю тебя. Слышишь? Любила.
Тишина. Только ветер в ветках. Только её рваное дыхание.
Мстислава сидела так долго. Держала его голову на коленях. Гладила волосы – тёмные, спутанные. Плакала беззвучно. Руки онемели под его головой, но она не двигалась. Слёзы высохли, оставив на щеках стянутые дорожки соли.
Сумра лежала рядом, в нескольких метрах. Положила морду на лапы. Смотрела жёлтыми глазами – внимательно, печально. Она подошла было к телу, обнюхала осторожно. Толкнула его носом – один раз, второй. Будто пыталась разбудить. Потом отошла. Легла рядом с Мстиславой. Положила тяжёлую голову ей на колени – рядом с головой Льва. Мстислава гладила рысь одной рукой. Другой – волосы Льва. Два существа. Одно – живое. Другое – мёртвое.
Солнце сместилось. Тени стали длиннее. Воздух похолодал. Она не знала, сколько просидела так. Час? Два? Время потеряло смысл. Наконец она осторожно положила его голову на землю. Поднялась. Ноги не слушались – ватные, чужие. Она пошатнулась, оперлась о ствол лиственницы.
Надо идти. За Дмитрием. Она подняла ружьё. Обернулась. Посмотрела на Льва в последний раз.
- Я вернусь, - сказала она тихо. – Обещаю.
Сумра поднялась. Пошла рядом. Мстислава шла механически. Ноги сами несли её по знакомой тропе. Лицо пустое. Слёз больше не было – выплакала все. Только пустота. Холодная. Звенящая.
База показалась сквозь деревья. Дмитрий стоял у сарая, чинил что-то. Услышал шаги, обернулся. Увидел её – бледную, в крови по локоть, с пустым взглядом. Выронил инструмент. Подбежал.
- Что случилось? – Он схватил её за плечи, всматриваясь в лицо. – Ты ранена? Где кровь?
- Нет, - ответила она глухо. Голос чужой, механический. – Не моя.
Пауза.
Дмитрий смотрел на неё. Ждал.
- Лев, - сказала она. – Мёртв.
Он замер. Руки на её плечах напряглись. Лицо не изменилось – всё та же каменная маска. Но что-то мелькнуло в глазах. Быстро. Она не успела разглядеть.
- Где? – спросил он коротко.
- У старой лиственницы. За ручьём. Сумра привела.
Дмитрий отпустил её. Развернулся. Пошёл к сараю. Взял лопату, топор. Вернулся.
- Веди, - сказал он.
Они пошли молча. Дмитрий остановился у края поляны. Посмотрел на тело. Долго. Потом подошёл ближе. Присел на корточки. Осмотрел раны – быстро, методично. Профессионально.
- Кабан, - сказал он. – Клыки. Глубоко.
Мстислава стояла в стороне, обхватив себя руками. Не плакала. Просто смотрела.
Дмитрий поднялся. Воткнул лопату в землю в трёх метрах от лиственницы. Начал копать. Втыкал лопату в землю ритмично, методично. Яма углублялась. Он не смотрел на Мстиславу. Не смотрел на Льва. Работал. Он не думал о Льве. Думал о Мстиславе. О том, как она стоит в стороне, обхватив себя руками. Как смотрит в пустоту.
Лев мёртв. Дмитрий должен радоваться. Соперник исчез. Путь открыт. Но радости не было. Была пустота.
Яма была готова через час. Неглубокая – земля твёрдая, корни мешали. Но достаточно. Дмитрий воткнул лопату в землю. Подошёл к телу. Посмотрел на Мстиславу.
- Помоги.
Она подошла. Взяла Льва за ноги. Дмитрий – под плечи. Подняли. Понесли к яме. Тело было тяжёлым. Безвольным. Голова Льва запрокинулась, болталась. Мстислава отвела взгляд.
Опустили в яму осторожно. Уложили на спину. Дмитрий выпрямил ему руки вдоль тела. Закрыл куртку на груди, скрывая раны. Мстислава смотрела на его лицо. Бледное. Спокойное. Почти живое. Губы чуть приоткрыты, будто он спит.
Она шагнула к краю ямы. Протянула руку. Коснулась его щеки – холодной, восковой.
- Прощай, Лев, - прошептала она.
Дмитрий взял лопату. Зачерпнул землю. Первый комок упал на грудь Льва с глухим стуком. Мстислава вздрогнула. Отступила. Отвернулась. Дмитрий засыпал яму молча. Земля ложилась ровным холмиком. Он утрамбовал её ногами. Потом пошёл к поваленному стволу. Нашёл плоский камень – широкий, гладкий. Притащил. Положил в изголовье. Долго смотрел на камень. Потом достал нож. Начал выбивать буквы – медленно, тщательно. Металл скрежетал по камню. Стружка сыпалась на землю.
ЛЕВ.
Буквы вышли угловатыми, грубыми, как и тот, кто лежал под камнем. Это было не имя. Это была констатация: здесь лежит Лев. Больше не встанет.
Они стояли у могилы молча. Ветер шелестел в ветвях лиственницы. Где-то вдалеке кричала птица.
Мстислава смотрела на камень. Губы шевелились – она шептала что-то. Молитву? Прощание? Дмитрий не слышал. Не должен был. Потом она повернулась. Пошла обратно к базе.
Дмитрий остался ещё на минуту. Смотрел на могилу. Потом – на её спину. Прямую. Несгибаемую.
Она любила его, - подумал Дмитрий. – А он умер. И я не рад. Просто пусто.
Он поднял лопату, перекинул через плечо. Пошёл следом.
Сумра лежала у края поляны. Смотрела, как уходят люди. Потом поднялась, подошла к могиле. Обнюхала камень. Легла рядом – длинным телом вдоль холмика. Положила морду на лапы. Закрыла глаза.

Глава 9. Дмитрий

Июль 2013 года.
Дни тянулись однообразно, тягуче, как смола. Работа, еда, сон. Работа, еда, сон. Круг замкнулся, превратившись в петлю без начала и конца.
Дмитрий и Мстислава почти перестали разговаривать. Обменивались короткими, рублеными фразами только по делу.
— Вода кончается.
— Съезжу завтра.
— Хорошо.
Пауза.
— Нож затупился. Поточу.
— Ладно.
Тишина.
Они двигались по базе как две планеты на параллельных орбитах — рядом, но не пересекаясь. Дмитрий работал молча. Мстислава работала молча. Вечерами сидели за одним столом, ели из одного котла. Не смотрели друг на друга.
Могила Льва стояла в лесу. Ни разу не пошли туда вместе.
В один из дней Дмитрий заметил изменения. Вода в Значимой стала чище. Не прозрачной — но уже не той мутной, серо-бурой жижей, что была раньше. Можно было разглядеть дно у берега. Камни. Песок.
Обгорелые когда-то деревья по берегам понемногу начали оживать. Из чёрных стволов пробивались зелёные побеги — робкие, тонкие, но упрямые. Жизнь возвращалась.
Запах сероводорода, ставший для них привычным, стал слабее. Теперь его чувствовали только у трещин, да и то не всегда. Гул со стороны Чудогорска, монотонный, низкий, давящий на барабанные перепонки, тоже изменился. Стал тише. Прерывистее. Иногда затихал на часы. Аномалия слабела.
Дмитрий фиксировал это автоматически. Температура — стабилизируется. Влажность — приходит в норму. Небо — светлеет. Изменения медленные, но неуклонные.
Мир заживал.
Люди — нет.
Изредка устраивали вылазки в Чудогорск. Вдвоём, молча. Дмитрий вёл машину, Мстислава смотрела в окно. Привозили консервы, крупы, медикаменты. Складывали в погреб. Возвращались. Ни слова.
Город был пуст. Машины стояли брошенные. Окна выбиты. Двери нараспашку.
Они приезжали, брали что нужно, уезжали. Функционально. Без эмоций.
В тот день пошёл дождь. Настоящий. Не кислотная морось, от которой жгло кожу и приходилось прятаться под навесами. Обычный летний ливень — тяжёлый, шумный, барабанящий по крыше.
Мстислава стояла на крыльце, подставив ладони под струи, стекающие с козырька. Вода была чистой. Холодной. Живой. Она падала на кожу, стекала по пальцам, капала на землю — и не оставляла ожогов. Не разъедала. Просто текла.
Дождь смывал пыль с крыш. Смывал запах серы с земли. Смывал семь месяцев ада.
Мстислава закрыла глаза. Подняла лицо к небу. Дождь бил по векам, по губам, по волосам. Холодный. Настоящий.
Впервые за месяцы она почувствовала что-то. Не радость — облегчение. Мир возвращался.
Гул со стороны Чудогорска стал тише. Его можно было не услышать, если отвлечься. Если прислушаться к дождю вместо этого.
Значимая посветлела — ещё не прозрачная, но уже не мутная жижа. Обещание реки. Обещание жизни.
Дмитрий стоял у окна. Смотрел на дождь сквозь мутное стекло. Фиксировал изменения автоматически: осадки нормальные, температура воздуха стабильная. Аномалия слабеет. Скоро можно будет вернуться к нормальной жизни.
Какой жизни?
Он посмотрел на Мстиславу. Она стояла на крыльце, подставив руки под дождь. Мокрые волосы прилипли к лицу. Глаза закрыты.
Она не сломалась после смерти Льва. Она обесточилась.
Работала, ела, спала. Но внутри — пустота. Дмитрий знал эту пустоту. Видел её в зеркале после возвращения из армии. Знал, как она выглядит изнутри.
Как дом после пожара: стены стоят, крыша цела, но внутри пепел. Обуглившиеся балки. Запах гари. Пустота.
Мстислава занималась делами. Соль, вода, огонь. Функционально, собранно, без лишних движений. Идеальная машина выживания. Но не человек. Уже не человек.
Дмитрий наблюдал со стороны. Не вмешивался. Понимал — ей нужно время. Горе не лечится словами. Оно просто перемалывает, пока не останется ничего. А потом отпускает. Или не отпускает.
Он ждал. Терпеливо. Как умел.
Сумра приходила и уходила. Молча. Тенью. Появлялась у границы периметра на рассвете или в сумерках. Стояла, смотрела жёлтыми глазами — долго, внимательно. Потом разворачивалась и исчезала обратно в лес. Бесшумно, как и приходила.
Иногда Мстислава выходила на крыльцо, когда рысь была рядом. Стояла. Смотрела в ответ. Не звала. Не подходила. Сумра тоже не приближалась. Держала дистанцию. Только смотрела. Проверяла.
Дмитрий наблюдал за этими безмолвными встречами. Не понимал, что происходит между женщиной и зверем. Но чувствовал — что-то важное. Что-то, до чего ему не дотянуться.
Лес жил. Оживал вместе с миром.
Люди — нет.
Это случилось после дождя.
Мстислава разбирала дрова возле сарая. Сортировала — сухие отдельно, влажные отдельно. Складывала аккуратно, методично. Не думая. Просто делая.
Дмитрий подошёл. Встал рядом. Помолчал. Смотрел на её руки — сильные, рабочие, с мозолями и царапинами. На лицо — спокойное, пустое. На глаза — тёмные, далёкие. Сердце билось неровно. В горле ком. Сейчас или никогда.
— Мстиша, — начал он. Голос дрогнул. Он откашлялся, сглотнул. — Я не могу так больше.
Она подняла взгляд. Удивлённо. Он никогда не начинал разговоры.
— Смотреть, — продолжил он, волнуясь. — Молчать. Ждать...
Он протянул руку. Замер на полпути. Сдерживал себя — всё тело напряглось от усилия. Потом всё же взял её руку. Осторожно. Будто боялся, что сломает.
— Жизнь после Льва... — он сглотнул, — после того, как... Жизнь слишком коротка. Я не хочу молчать до конца.
Мстислава смотрела на их руки. На его пальцы, сжимающие её ладонь. Не грубо — бережно. Дрожащие. Осторожно высвободила руку.
— Дима…
— Я знаю, что ты любила его, — продолжил он, не отступая. Слова шли трудно, но он говорил. Наконец-то говорил. — Но может ты... может мы... могли бы...?
  Он не договорил. Не смог.
Пауза.
Мстислава опустила полено, которое держала в другой руке. Выпрямилась. Посмотрела ему в глаза — долго, внимательно. Искала что-то.
Потом вздохнула.
— Дима…
— Не надо, — перебил он быстро. Испугался. — Я не прошу ответить мне сейчас. Я понимаю, что тебе нужно время… обдумать…
— Я не могу, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. Не отводя взгляда. Честно. — Не сейчас. Может, никогда.
Пауза.
Тяжёлая. Как камень на груди.
— Внутри пусто, — она отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону. — Я не чувствую ничего. Сейчас любое «да» будет обманом.
Она помолчала. Потом добавила тише:
— Я — место после пожара, Дима.
Он стоял. Смотрел на неё. Лицо каменное. Только губы сжались в тонкую линию. Потом кивнул. Один раз. Резко. Развернулся и пошёл к дому. Быстро. Не оглядываясь.
Мстислава осталась стоять возле поленницы. Смотрела ему вслед. Хотела окликнуть. Объяснить. Сказать, что это не из-за него. Что дело не в нём.
Но не окликнула. Просто стояла. Держала в руках полено. Смотрела, как он уходит.
На следующий день Дмитрий объявил, что едет в Чудогорск.
— Аномалия слабеет, — сказал он, укладывая вещи в рюкзак. Голос ровный. Деловой. Как будто вчера ничего не было. — Нужно проверить город. Дороги. Понять, что доступно. Может, уже можно выходить на связь с кем-то.
Мстислава кивнула.
— Когда вернёшься? — спросила она.
— Не знаю. — Он застегнул рюкзак, не глядя на неё. — Неделя. Может, две.
  Проверил нож — заточен. Карабин — заряжен. Документы — на месте. Всё по списку. Автоматически.
Вышел на крыльцо. Накинул рюкзак на плечи. Обернулся.
Посмотрел на неё — долго. Как будто запоминал. Черты лица. Цвет глаз. Как она стоит, обхватив себя руками.
— Береги себя, Мстиша.
— И ты.
Он кивнул. Повернулся к воротам. Пошёл, не оглядываясь.
Мстислава смотрела ему вслед. Стояла на крыльце, пока он не скрылся за поворотом тропы. Потом ещё стояла. Долго.
Хотела крикнуть. Остановить. Сказать… что-то. Не крикнула. Просто смотрела на пустую тропу.
Дмитрий не вернулся ни спустя неделю, ни спустя две.
Мстислава ждала. Работала, ела, спала. Каждый вечер выходила на крыльцо. Смотрела на тропу. Слушала лес.
Тишина.
Третья неделя. Четвёртая. Она перестала выходить на крыльцо. Просто работала. Ела. Спала. Функционировала.
Месяц спустя Мстислава не выдержала. Собрала рюкзак. Взяла нож, фонарь, воду. Завела УАЗ — с третьей попытки, как всегда. Поехала в город.
Ехала медленно. Дорога заросла, местами размыта дождями. Пришлось объезжать провалы, обходить упавшие деревья. Три часа вместо обычного одного.
Город встретил её тишиной. Пустые улицы. Заколоченные окна. Ржавые машины. Ни звука. Ни движения. Она проехала по главной улице, свернула к площади. Остановилась. Вот и двор, где прошло её детство. Песочница, где играла с Сашкой. Турник, на котором он подтягивался, показывая ей. Лавочка, где они сидели вечерами, когда родителей не было дома.
Мстислава медленно вышла из машины. Подошла к подъезду.
Дверь открыта. Внутри темно. Она прошла мимо. Направилась к автобусной остановке напротив.
На скамейке лежал знакомый рюкзак. Сердце ухнуло вниз. Мстислава ускорила шаг. Почти побежала. Рюкзак Дмитрия. Она узнала бы его из тысячи — потёртый, хаки, с заплаткой на лямке. Рюкзак был расстёгнут. Внутри — карта, записная книжка, начатая пачка сигарет. Фонарик. Нож — он всегда носил два, один оставил.
Она взяла записную книжку дрожащими руками. Открыла на последней странице. Последняя запись:
«01.08.2013. Проверен восточный сектор. Вода чистая. Радиации вроде нет. Завтра...»
Запись оборвалась. Дальше — чистые страницы.
Мстислава медленно закрыла блокнот. Посмотрела вокруг.
Пустая остановка. Пустая улица. Пустой двор.
— Дима? — позвала она тихо.
Эхо. Тишина.
— Дмитрий!
Громче. Отчаянно. Тишина. Она вела поиск три дня. Обосновалась в квартире Сашки — на пятом этаже их старого дома. Ключ лежал под ковриком, как всегда. Дверь открылась со знакомым скрипом. Квартира брата встретила её прохладой и запустением.
Вещи лежали на своих местах. Ноутбук открыт — экран погас, батарея села. На столе — покрывшиеся плотным слоем пыли фотографии. Александр и незнакомая девушка. Они смеются, не глядя в объектив. Лица молодые, счастливые. Смотрят друг на друга. Рука брата лежит на её талии.
Невеста? Подруга? Мстислава не знала. Саша не успел рассказать.
Она осторожно подняла фотографию. Смахнула пыль пальцем. Посмотрела на улыбку брата — широкую, настоящую. Когда он в последний раз так улыбался? Мстислава поставила фотографию обратно. Провела ладонью по столу. Пыль осела на пальцах — серая, мёртвая. Она задержалась там на минуту. Потом вышла. Закрыла дверь тихо, осторожно.
Три дня она обходила город. Проверяла больницы — пусто. Школы — пусто. Магазины, подвалы, гаражи. Звала его по имени. Слушала тишину.
Ничего. Нашла ещё несколько следов. Окурки его сигарет — узнала по марке. Потухший костёр в парке — угли ещё тёплые, два дня назад, не больше. Третий день. Она стояла посреди центральной площади. Кричала его имя до хрипоты.
Эхо возвращалось пустым.
На четвёртый день Мстислава села в УАЗ и поехала обратно.
Ехала медленно. Не плакала. Не кричала. Просто смотрела на дорогу. На лес по сторонам. На небо — серое, затянутое облаками.
Мир снова забрал того, кто держал его в руках. Сашка. Дарья. Артём. Лев. Дмитрий. Один за другим. Пока не осталась одна.
Мстислава вернулась на базу в сумерках. Остановила машину у ворот. Заглушила мотор. Сидела так минуту. Две. Десять. Потом вышла. Прошла к дому. Села на крыльцо. Смотрела в лес. Не плакала. Не кричала. Просто сидела.
Сумра вышла из леса бесшумно. Остановилась у края поляны. Смотрела на женщину долго, внимательно. Потом подошла. Ближе, чем обычно. Почти вплотную. Легла рядом с крыльцом. Положила морду на лапы. Мстислава медленно протянула руку. Рысь не отстранилась. Позволила коснуться. Тёплая. Живая. Мстислава погладила её по голове — осторожно, едва касаясь. Сумра закрыла глаза. Замурлыкала — низко, глубоко, утробно. Они сидели так до темноты.
Женщина и зверь.
Два последних живых существа на краю мира.

Глава 10. Одна

Декабрь 2013 года.
Мстислава просыпалась, когда солнце уже стояло высоко. Поднималась с постели автоматически. Одевалась. Шла на кухню. Ставила воду греться. Смотрела на огонь. Забывала, зачем грела воду. Днём работала. Перебирала запасы в погребе. Чинила забор. Собирала дрова. Руки делали привычное, тело функционировало. Голова была пустой.
Вечером садилась на крыльцо. Смотрела на лес. На тропу, по которой ушёл Дмитрий.
Он не вернётся. Она знала. Но всё равно смотрела.
Сумра приходила иногда. Ложилась рядом, когда Мстислава сидела на крыльце, глядя в одну точку. Иногда позволяла себя погладить. Шерсть была мягкой, тёплой, живой — единственное, что ещё отзывалось теплом в этом мире. Мстислава гладила рысь молча. Не говорила с ней. Не говорила вообще.
Иногда шептала имена — Саша. Артём. Лев. Дима. Как молитву. Как заклинание против забвения.
Но с каждым днём имена звучали всё тише. Забвение ползло из леса и оседало в груди густым, тяжёлым туманом. Оно было удобным. Не болело. Просто засыпало пеплом.
Мстислава стояла у окна, смотрела на падающий снег. Вспоминала. Тот вечер. Уютный свет в окнах. Саша по телефону: "Скоро обнимемся, мелкая." Запах кофе и пирогов. А потом — вспышка. Грохот. Конец.
Она отвернулась от окна.
Ноябрь пришёл дождём. Холодным, долгим. Мстислава промокла, таская воду с озера. Не переоделась сразу — забыла. Простуда началась на следующий день. Сначала — обычная. Насморк, ломота в теле, лёгкий кашель. Ничего серьёзного. Она продолжала работать — носила воду, колола дрова, топила печь. Через три дня стало хуже. Кашель углубился. Грудь сдавило. Каждый вдох резал изнутри, будто лёгкие наполнились битым стеклом. Температура поднялась — сначала незаметно, потом резко. К вечеру её била дрожь.
Мстислава легла в постель. Укрылась всеми одеялами, какие были. Дрожала под ними, как в лихорадке. Переждать. Пройдёт. Не прошло.

20 декабря 2013 года.
Снег падал крупными хлопьями — неторопливо, будто у него была вечность. Оседал на ветках кедров, на крышах домиков. Глушил всё вокруг.
Ровно год.
Мстислава не вставала четыре дня. Лежала в мокрой постели. Простыни пропитались потом — кислым, липким. Подушка под головой стала влажной. Волосы слиплись. Кашель раздирал грудь. Хрипы, бульканье внутри — будто лёгкие наполнились водой. Она откашливала густую мокроту в тряпку. Жёлто-зелёная, с комками. Тряпка лежала на полу рядом с кроватью — вонючая, грязная.
Запах стоял тяжёлый, сладковато-гнилостный. Сил не было.
Вода в кружке на тумбочке закончилась — не вставала за новой. Просто лежала. Смотрела в потолок. Дышала — хрипло, тяжело, со свистом. Температура не спадала.
К вечеру начался бред. Стены дышали. Потолок плыл. Углы комнаты темнели, наползая на кровать.
Голоса. Шёпот. Кто-то говорил за стеной. Много голосов. Она не разбирала слов. Просто слышала — гул, шорох, звон.
Саша стоял у окна. Улыбался. «Скоро обнимемся, мелкая». Исчезал.
Артём сидел на краю кровати, держал фляжку. Когда моргала — его не было.
Дмитрий заходил, точил нож у порога. Уходил молча. Они мелькали. Появлялись. Растворялись. Реальность размывалась.
Ночью пришёл Лев. Он сидел на стуле у кровати. Руки на коленях. Смотрел на неё. Настоящий. Живой. Чистый — в кожаной куртке, волосы тёмные, глаза серые. Пах табаком и хвоей.
Мстислава смотрела на него сквозь жар, сквозь дрожь. Губы шевелились.
— Лев…
Он наклонился ближе.
— Я здесь, Мстиша.
— Ты… ведь умер...?
Он усмехнулся.
— Хрен его знает. Но я здесь.
Слёзы потекли по её вискам — горячие, солёные.
— Прости... — прошептала она. — Прости меня. Я любила... люблю...
  Он улыбнулся — тепло, нежно.
— Я знал, Мстиша.
Наклонился. Поцеловал её в лоб.
— Шшш. Я с тобой. Никуда не уйду.
Он сел рядом. Держал её руку. Гладил волосы.
Мстислава закрыла глаза. Дышать стало легче. Боль отступила. Запах исчез. Осталось только тепло. Его рука. Его голос. Она вздохнула. Закрыла глаза.
Темнота была тёплой. Густой. Мягкой. Она тонула в ней медленно, как в болоте. Не сопротивлялась.
Просто отпускала. Отпускала тело — тяжёлое, ненужное больше. Отпускала боль — старую, въевшуюся в кости. Отпускала вину — за Льва, за Дмитрия. Отпускала жизнь.
Тихо.
Глубоко.
В последний раз.
Утром Сумра подошла к дому. Поднялась на крыльцо. Толкнула дверь носом — она была приоткрыта. Вошла внутрь. Прошла в спальню.
Мстислава лежала в постели. Укрытая одеялом. Глаза закрыты. Лицо спокойное. На губах — едва заметная улыбка.
Сумра подошла ближе. Обнюхала её. Понюхала руку, лежащую поверх одеяла. Холодная. Неподвижная. Запах человека уходил. Уже почти ушёл. Рысь лизнула руку. Один раз. Шершавый язык, тёплый. Постояла ещё минуту. Смотрела на мёртвое лицо жёлтыми глазами. Потом развернулась. Вышла из дома. Бесшумно. Как всегда.
Снег продолжал падать. Крупными хлопьями. Глушил всё вокруг.
Как в ту ночь, когда мир кончился.

Эпилог

Апрель 2014 года.
Четыре месяца прошло после того, как на базе «У Значимой» перестало биться последнее человеческое сердце.
Аномалия исчезла. Воздух над тайгой стал прозрачным и холодным, каким и должен быть. Река Значимая несла чистую воду. Лес, обожжённый год назад, оделся молодой порослью — зелёной, яркой, упрямой.
Жизнь вернулась.
База «У Значимой» стояла пустой. Домики покосились. Крыши провалились под тяжестью снега. Окна выбиты — ветром, птицами, временем. Двери распахнуты настежь. Крапива пробилась сквозь щели пола. Мох полз по стенам. Берёзки-самосевки поднимались у крыльца — тонкие, но живучие.
Природа возвращала своё.
Сумра вышла из леса на рассвете. Она была не одна.
За ней, спотыкаясь о корни, неуклюже семенили три котёнка. Пушистые, с несоразмерно большими лапами и ушами-кисточками. Один — наглый и любопытный, лез во все щели. Второй — осторожный, держался за матерью. Третий — вечно отстающий, копировал остальных.
Самый наглый забрался на крыльцо первым. Обнюхал дверной косяк, где когда-то Человек опирался, выходя с утра. Потерял интерес. Прыгнул в крапиву.
Они выкатились на поляну, гоняясь друг за другом. Дрались, падали, носились по заросшему двору.
Сумра села на краю и наблюдала. Потом медленно, с достоинством, подошла к крыльцу. Поднялась на ступени. Обошла их, обнюхивая доски. Легла на то самое место — где когда-то лежала рядом с Человеком. Где грелась на осеннем солнце. Где слушала тихий голос, шепчущий имена.
Один из котят, самый шустрый, подбежал к ней. Ткнулся мордой в бок, требуя внимания. Сумра лизнула его небрежно — одним движением шершавого языка. Закрыла глаза. Уши дёрнулись, отслеживая звуки леса — мышь в траве, ворон на ветке. Инстинкты не выключались.
Солнце грело старые доски. Ветер шевелил крапиву. Где-то далеко стучал дятел.
Котята, устав, свалились в кучу у её бока. Подставили животы тёплому свету.
Жизнь не спрашивала разрешения. Не помнила мёртвых. Просто шла дальше.
Как всегда.